Домой Библиотека Связь

Сталинская истребительная война

Иоахим Гофман

   Иоахим Гофман. Сталинская истребительная война (1941-1945 годы).
   Планирование, осуществление, документы.

   Joachim Hoffmann. Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945.
   F.A. Verlagsbuchhandlung GmbH, München, 1998.
   Москва, 2006.

   Скачать DOC-файл

Работа Гофмана - взгляд крупного западногерманского историка на политику Советского Союза накануне и во время Второй мировой войны.

В центре книги находится Сталин. На основе неизвестных документов и результатов новейших исследований автор приводит доказательства того, что Сталин готовил наступательную войну против Германии при подавляющем превосходстве сил, которую лишь ненамного опередило нападение Гитлера на СССР. Сталин в 1941 году провозгласил истребительную войну. Свои намерения он выразил словами: "Каждый распространяет свою собственную систему настолько далеко, насколько может продвинуться его армия. По-другому и быть не может".


Содержание


Предисловие к русскому изданию

Книга Иоахима Гофмана "Сталинская истребительная война" (в немецком варианте - "Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945") является одним из лучших исторических исследований "темных пятен" советско-германской войны. Автор является - вернее, являлся, так как Иоахим Гофман скончался 8 февраля 2002 года - одним из наиболее ярких представителей направления западногерманской исторической науки, отстаивавшей постулат, что в 1941-1945 годах война велась между двумя преступными режимами: гитлеровской Германией и сталинским СССР. Иоахим Гофман - известный историк, более 35 лет проработавший в Исследовательском центре Бундесвера по военной истории и специализировавшийся именно на Русском Освободительном Движении и антисоветских формированиях граждан СССР во время советско-германской войны. Работа Гофмана "Tragödie der "Russischen Befreiungsarmee" 1944/45"[1] по праву считается наиболее серьезным и глубоким исследованием по этой проблеме.

Из других книг, принадлежащих перу этого историка, можно выделить: "Восточные легионы в 1941-1943 гг. Туркестанцы, кавказцы, волжские татары в немецких сухопутных войсках"[2], "Немцы и калмыки в 1942-1945 гг."[3], "Кавказ в 1942-1943 гг. Немецкие войска и восточные народы СССР"[4], "Берлин Фридрихсфельде. Немецкое национальное кладбище"[5].

При этом, являясь последовательным антикоммунистом, Иоахим Гофман выступает прежде всего с уничтожающей критикой сталинского режима и проводившейся им политики, не выдвигая никаких обвинений в адрес народов СССР (и тем более русского народа, который, по мнению Гофмана, наиболее сильно пострадал от сталинской диктатуры). В самой Западной Германии у книги была непростая судьба - некоторые политические круги (прежде всего социал-демократы и зеленые) попытались объявить ее "политически опасной".

Гофман вводит в научный оборот значительное количество новых фактов, в том числе и из немецких военных архивов.

* * *

Иоахим Гофман родился 1 декабря 1930 года в столице Восточной Пруссии Кенигсберге. Возможно, это в какой-то степени наложило отпечаток на всё его творчество: после окончания Второй мировой войны территория Восточной Пруссии была поделена между СССР и Польшей, а переименованный в Калининград Кенигсберг стал административным центром Калининградской области СССР. Проживавшие же в Восточной Пруссии немцы - те, кто не успел покинуть родные места до прихода Красной Армии, - в течение нескольких лет были депортированы, большей частью в советскую оккупационную зону Германии. В Западной же Германии выходцы из Восточной Пруссии и других немецких земель, отошедших иностранным государствам, основали близкий к правому крылу ХДС/ХСС Союз изгнанный (Vertriebenenverbünde). Семья Гофмана покинула Восточную Пруссию во время войны и уехала на запад Германии. В 1951 году Иоахим Гофман изучал в высших учебных заведениях Германии новейшую историю, историю Восточной Европы и сравнительную этнографию, защитив диссертацию и получив звание доктора философии. Затем он 35 лет (в 1960-1995 годах) проработал в Исследовательском центре военной истории Бундесвера (Militärgeschichtlichen Forschungsamt der Bundeswehr), постепенно поднимаясь по служебной лестнице. Последние годы он занимал должность научного директора Центра. Специализацией Гофмана стала тема "Вооруженные силы СССР". Таким образом, о Иоахиме Гофмане можно говорить как о крупном, состоявшемся историке-исследователе, хорошо ориентировавшемся в истории СССР и Второй мировой войны.

Книги Гофмана были отмечены в 1991 году Почетной премией им. Вальтера Экхардта за исследования в области истории ("Dr.-Walter-Eckhardt-Ehrengabe für Zeitgeschichtsforschung"), а в 1992 году - Культурной премией "Генерал Андрей Андреевич Власов" (Kulturpreis "General Andrej Andrejewitsch Wlassow").

Но судьба книг Гофмана не была простой. В Германии они часто подвергались критике со стороны левых политиков, не говоря уже о постоянной их критике со стороны просоветских военных историков. В нашей стране работы Гофмана довольно часто цитировались в научных публикациях, но при этом, хотя позиция автора осуждалась, он не получил права на ответ и ему не была дана возможность вести научную полемику. Фактически, дискуссия была односторонней: до сегодняшнего дня работа Гофмана была недоступна отечественному читателю, и его критики могли обходить молчанием многие приводимые им факты и аргументы, сосредотачиваясь на наиболее спорных аспектах концепции Гофмана. Теперь же читатель сможет ознакомиться с аргументацией самого Гофмана, что больше не позволит некомпетентным графоманам-сталинистам выдвигать свои пропагандистские лозунги, пользуясь незнанием бывшими советскими людьми истории своей страны.

Основная идея, которую Гофман развивает в своей книге, заключается в том, что у советского руководства (олицетворяемого Сталиным) еще до нападения Германии на СССР имелись планы войны против Германии, причём войны истребительной, войны на уничтожение. Именно доказательству тезиса об осуществлении со стороны СССР истребительной войны, то есть войны не против вооруженных сил противника, а против всего немецкого народа, и посвящен данный труд Гофмана.

Примечания

[1]. Она вышла впервые в 1984 году под названием "Der Geschichte der Wlassow-Armee", а затем выдержала несколько переизданий. Последнее издание этой книги в 2005 году вышло на русском языке в переводе В.Ф. Дизендорфа под названием "Власов против Сталина. Трагедия Русской освободительной армии". Электронный вариант книги: http://rus-nation.info/hofmann-istoriaroa.rar

[2]. Die Ostlegionen 1941-1943. Turkotartaren, Kaukasier, Wolgafinnen im deutschen Heer. 1976.

[3]. Deutsche und Kalmyken 1942-1945. 3. Auflage. 1977.

[4]. Kaukasien 1942/43. Das deutsche Heer und die Orientvolker der Sowjetunion. 1991.

[5]. Berlin Friedrichsfelde. Ein deutscher Nationalfriedhof. 2001.


     "Что ж, если немцы хотят иметь истребительную войну*, они ее получат. (Бурные, продолжительные аплодисменты).
     Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. (Бурные аплодисменты, возгласы: "Правильно!", крики "Ура!").
     Никакой пощады немецким оккупантам!
     Смерть немецким оккупантам! (Бурные аплодисменты)."

Иосиф Виссарионович Сталин,
6 ноября 1941 г.

* В действительности Сталинская истребительная война началась сразу же после 22 июня 1941 г. Так, согласно его приказу, перед отходом Красной Армии надлежало расстреливать всех политзаключенных. Только в тюрьмах Львова с 24 июня 1941 г. органами НКВД было зверски убито более 4000 украинцев и поляков (среди них были также евреи и немецкие военнопленные).


К читателю

Когда 22 июня 1941 г. началась немецкая кампания против Советского Союза, национал-социалистическая пропаганда обосновывала открытие этого нового театра военных действий утверждением, что Вермахту нужно было превентивно опередить угрожавшее советское нападение. После Второй мировой войны немецкая и западная наука отнесли это утверждение к области фантазии и усматривали в Плане Барбаросса давно планировавшееся "нападение" фашистской Германии на ни о чем не подозревавший, плохо вооруженный и готовый к мирному сосуществованию с Германией Советский Союз.

Андреас Хильгрубер рассматривал войну с Советским Союзом как ступень на пути к достижению этой цели, изначально предусмотренную национал-социалистической идеологией и сознательно запланированную Гитлером в рамках его всеобъемлющей идеи мирового господства. Бернд Штегеман в начале 70-х годов в своей широко отмеченной статье выразил сомнение в отношении этой детерминистской трактовки национал-социалистической политики и охарактеризовал военную стратегию Гитлера как решения, вытекавшие прежде всего из текущих политических и военных обстоятельств. Эту дискуссию в 1988 г. продолжил Хартмут Шустерайт своим исследованием о мотивах решения Гитлера напасть на Советский Союз, которое он расценил как попытку "одолеть Запад путем победы на Востоке", охарактеризовав тезис Хильгрубера о многоступенчатой программе Гитлера как "фикцию".

С временным открытием советских архивов и либерализацией научной жизни с 1989 г. стали доступны новые источники, позволяющие лучше увидеть германско-советские отношения 1939-41 гг. и произвести взвешенное рассмотрение. Правда, многолетнюю дискуссию об участии Советского Союза в развязывании войны с Германией в 1941 г. приходится вести с оговоркой, что эта война была схваткой не на жизнь, а на смерть двух тоталитарных систем, которые для достижения своих политических целей использовали одни и те же средства и методы. После 1945 г. это едва ли доходило до сознания западноевропейских ученых, так как Советский Союз четыре года был союзником западных демократий и, в конечном итоге, понеся огромные жертвы решительно во всем, в решающей мере способствовал победе над Германией. Не потому ли в сознании западной интеллигенции победоносный Советский Союз являлся и представителем системы, историческую концепцию которой следовало позаимствовать?

Того, кто в Западной Германии даже через десятки лет после завершения Второй мировой войны подвергал советскую систему критическому исследованию, указывая на ее бескомпромиссное презрение к свободе и человеческому достоинству, на террор и угнетение, нередко обзывали фашистом, подозревали в неонацизме, подвергая смертельной угрозе. Под знаменем антифашизма объединились все те, кто не хотел признавать ничего, кроме советской системы.

Против этого возникло сопротивление на всех уровнях и во всех научных сферах, и именно в немецкой исторической науке не было недостатка в серьезных усилиях, чтобы спокойно, взвешенно и аргументированно противостоять всем попыткам "антифашистской" идеологической индоктринации; в них участвовал и автор настоящего исследования. На основе критического подхода к источникам он исследовал советские военные планы силового противоборства с Германским рейхом, ставшие известными за минувшие четыре года, сравнил их с доселе известными источниками и дополнил систематическим анализом мемуаров советских военачальников. При этом он приходит к выводу, что германско-советская война была неизбежна, а потому обе державы вооружались для этого противоборства, разрабатывали оперативные планы и стремились превентивно опередить противника.

Явное изменение военной ситуации в пользу Советского Союза весной 1941 г., которое германское руководство смогло распознать лишь схематично, привело Гитлера к выводу, что июнь 1941 г. - это последний возможный срок, когда вообще еще можно вести превентивную войну. С другой стороны, Сталин, по всей видимости, весной 1941 г. перенес момент нападения с 1942 г. на июль-сентябрь 1941 г., чтобы несколькими мощными ударами уничтожить войска германского Вермахта, сконцентрированные на советской западной границе; в этой связи автор проводит детальное исследование майских событий, чтобы рельефно выделить решение Сталина о военных действиях против Германии летом 1941 г.

Основная часть исследования посвящена аспекту германско-советской войны, еще совершенно не дошедшего до сознания западного мира, а именно, что Сталин наметил, а затем и осуществил войну против Германского рейха как истребительную и захватническую, тогда как Гитлер придал своей кампании против Советского Союза существенные мотивы расового противоборства. Здесь особая роль принадлежала приказу Сталина от 6 ноября 1941 г. об истреблении всех немцев до единого, поскольку советская пропаганда, работавшая по инструкции И. Эренбурга, позаботилась о том, чтобы этот приказ не только доводился до сведения каждого солдата, но и неукоснительно выполнился. Подстрекательство к убийству немецких военнопленных и раненых стояло на повестке дня с первого дня войны и обрело дьявольский размах, когда Красная Армия в конце 1944 г. достигла территории Германии и, следуя указаниям своего командования и политорганов, принялась убивать, насиловать, грабить и жечь немецкое гражданское население, оставляя на оккупированных ею территориях широкий кровавый след, в том числе в течение нескольких недель после 8 мая 1945 г.

В работе И. Гофмана особенно привлекает то, что своей "Сталинской истребительной войной" против Германии он освещает и выдвигает на первый план такие аспекты, которые пока что не вызывали в западной историографии должного интереса.

Д-р Манфред Кериг


Предисловие к новому изданию

Со времени своей первой публикации в июне 1995 г. эта книга была издана четыре раза. Она появилась в момент, когда дискуссия по поводу 50-летия окончания войны в Европе уже пошла на спад, что было вполне благоприятно. Ведь сталинский пропагандистский тезис о мнимом освобождении немцев победоносными войсками Красной Армии, во всю мощь запущенный в обиход заинтересованными кругами, уже успел несколько приесться, так что теперь вновь вступили в свои права неопровержимые контраргументы.

Кроме того, не лишено известной иронии, но, естественно, не было намеренным и явилось скорее подарком случая то обстоятельство, что работа "Сталинская истребительная война" уже получила распространение и была доступна всюду, когда под абсолютно недопустимым по своей тенденциозности и упрощенности названием "Истребительная война. Преступления Вермахта в 1941-44 гг." в путь была отправлена выставка, демагогичность и низость которой едва ли может быть превзойдена, с прозрачным намерением ввести в заблуждение неинформированную публику, политически подстрекая и используя одну часть общественности против другой. Разумеется, при этом, как доказывает масса искажений, ошибок и фальсификаций, меньше всего думали о правде и справедливости. Эта тема была избрана потому, что ее сочли достаточно подходящей, чтобы вновь, после столь прискорбного исчезновения социалистического Советского Союза, укрепить властные позиции левых. Через 50 лет после завершения Второй мировой войны германский Вермахт, как своего рода обобщенный враг, должен был послужить мишенью, чтобы вновь упорядочить и выровнять расстроенные ряды левых. Ведь в конце концов политико-идеологическая борьба за прежние цели, своего рода духовная гражданская война, не должна иметь перерывов.

Уже после того, как "Сталинская истребительная война" была представлена в ежедневных и еженедельных газетах и появились первые положительные рецензии специалистов, организаторы и их вдохновители признали, как это сформулировал один их представитель, что эта книга оказалась "политически опасной" для них; это и понятно, поскольку, например, "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" отметила, что автор вышел из научной дискуссии "победителем", и даже издаваемый федеральным министерством обороны официальный орган "Information für die Truppe" рекомендовал ее своим читателям как "важную и заслуживающую прочтения книгу". Во всяком случае, целям выставки могло лишь повредить то обстоятельство, что в ней однозначно доказывается: столь грубым и действенным лозунгом "истребительная война" еще в 1941 г. воспользовался для характеристики своих бесчеловечных методов ведения войны - причем действительно по праву - не кто иной, как Иосиф Виссарионович Сталин. Что же было делать?

Поскольку самой книге не удавалось приписать недосмотров или ошибок, то есть в научном плане ее нельзя было ни опровергнуть, ни замолчать, и она, кроме того, получила быстрое распространение и удостоилась позитивного внимания, этим кругам оставался лишь один выход, который всегда более всего соответствовал их менталитету, - путь личного шельмования и насильственного подавления. Была развернута политико-пропагандистская акция такого рода, прецедента которой еще поискать - по крайней мере, в свободном конституционном государстве. После идеологической подготовки в соответствующих газетах ("TAZ", "Konkret", "Zeit" и т. п.) депутаты фракции "Союз 90 / Зеленые" по договоренности с социал-демократическими депутатами и при их поддержке 28 февраля 1996 г. в час вопросов германского Бундестага направили в связи с книгой "Сталинская истребительная война" не менее шести провокационных запросов и 14 дополнительных вопросов по адресу Федерального правительства, которое вообще не ведает сферой исторической науки. "С большой въедливостью", как писал внимательный наблюдатель, спрашивающие требовали детальных ответов и затем даже домогались служебно-правовых мер против автора и других лиц. На этот час, как сообщила печать, пленарное заседание парламента было "преобразовано" в инквизиционный трибунал против отсутствующего историка.

Естественно, одновременно с книгой мишенью должен был явиться здесь сам Бундесвер. Кампания, еще поддержанная различными подстрекательскими статьями той же тональности, нашла свое продолжение в письменном запросе, опять же состоявшем из 18 отдельных вопросов, пяти поименно названных, однако некомпетентных в научном плане депутатов Бундестага (Бунтенбах, Бек, Нахтвай, Фишер, Мюллер) и фракции "Союз 90 / Зеленые" Федеральному правительству от 13 сентября 1996 г., из которого, правда, вытекало, что они вообще не читали книгу и, тем более, не поняли ее смысла. Поэтому они обосновывали свои утверждения лишь полемическими выпадами левой печати. Но при всем доносительском рвении эти депутаты примечательным образом вынуждены были указать на "большое общественное воздействие публикации Гофмана" и тем самым признать, что книга получила неожиданное распространение.

Акция, запущенная с таким большим шумом и усилиями, которая дает ясно понять, как, согласно воле этих сил, должны обстоять дела со свободой науки в Германии, увенчалась жалкой неудачей. Ведь даже в Германии дело еще не дошло до того, чтобы функционеры и товарищи члены политических партий определяли, какие темы и в каких "терминах и значениях" должен исследовать историк и к каким научным результатам ему следует приходить. Пока что основополагающее право на свободную научную деятельность, имеющее высокий конституционный ранг, не подчиняется произволу агрессивного обскурантизма.

В целом, однако, лишь в результате случайного побочного успеха книга "Сталинская истребительная война" каким-то образом встала на пути подстрекательской передвижной выставки "Истребительная война Вермахта" и, благодаря к тому же неожиданной рекламной помощи со стороны фракции Бундестага "Союз 90 / Зеленые" и левой печати, следуя теперь по стопам этой выставки, может дать критически настроенному посетителю информацию о подлинных исторических обстоятельствах.

Это исследование, которое базировалось почти исключительно на архивных материалах и подлинных документах, ничего не зная о подготовке клеветнической выставки под девизом "Истребительная война", направленной против Вермахта, по своему характеру и методике, разумеется, преследует цели, лежащие не в сфере агитации, а в области научного познания. Далее, оно берется привести доказательства, что Сталин, имея подавляющие силы, готовил захватническую войну, которую по воле случая лишь слегка опередила захватническая война Гитлера. Показания из первоисточников и факты, свидетельствующие о предстоящем нападении Советского Союза с чисто военной точки зрения, сегодня действительно являются убедительными, но можно в достаточной мере доказать и наличие соответствующих политических планов. При этом речь идет о научном результате, который не принимается к сведению, прежде всего некоторыми кругами в ФРГ, поскольку он противоречит господствующей идеологии. И если исследователь подчас вынужден аргументировать, будто апеллируя к стене, то это вызвано причинами, которые глубоко коренятся в немецкой послевоенной психологии и потому едва ли могут иметь рациональное объяснение.

Это проявилось и при дружеской профессиональной беседе автора с Виктором Суворовым перед камерами Московского телевидения в Исследовательском центре по военной истории во Фрайбурге 12 мая 1993 г.

Русский режиссер господин Синельников, который вел передачу, во время поездки по Германии взял интервью по так называемому "вопросу о превентивной войне" у ряда известных лиц, об именах которых мы здесь стыдливо умолчим, и ему единодушно ответили, что даже если Виктор Суворов прав и Гитлер лишь опередил Сталина, то об этом никогда нельзя будет сказать, поскольку ведь тем самым (что совершенно неверно) с Гитлера снимается вина. Неприятно удивленный этим обезоруживающим, но и вызывающим - в отношении русской аудитории - признанием, русский режиссер в самом начале воспользовался им как поводом, чтобы спросить и мнение автора на этот счет, который сказал тогда, что такие представления показательны для безнравственности, распространенной здесь в стране. Многие немцы в своей самопоглощенности уже просто не замечали, чего они, собственно, требовали при этом от русских. Ведь это означало не что иное, как мнение о том, что пусть они, русские, продолжают спокойно жить со сталинской пропагандистской ложью, лишь бы у них, немцев, было алиби в лице Гитлера. А алиби негативного явления - Гитлера им было нужно, чтобы перед всем миром представлять себя в должном свете, причем за счет русских, и демонстрировать, как велика все же стала сегодня дистанция между ними и Гитлером.[1]

Профессор д-р Ричард К. Раак (Raack) из университета штата Калифорния в Хейуарде, прекрасный знаток проблемы, а также советских и восточных архивов, автор книги "Сталинское наступление на Запад" (Stalin's Drive to the West), изложил состояние исследований в двух фундаментальных статьях в авторитетном американском журнале "World Affairs" в 1996 г. столь же широко, как и убедительно, и при этом рассмотрел в научном контексте и книгу "Сталинская истребительная война". Сославшись на разоблачительный случай в Исследовательском центре по военной истории, он напомнил о публичном сожжении книг д-ром Геббельсом на площади Оперы (площадь императора Франца-Иосифа) в Берлине, столь шокировавшем цивилизованный мир, и продолжал: "Сегодня хорошо известные представители немецких левых предлагают (хотя, конечно, не столь фанатично, как некоторые профессора) запрещать книги по истории по политическим причинам". Аналогично выразился профессор д-р д-р Гюнтер Гиллессен (Gillessen) при обсуждении книги "Сталинская истребительная война" во "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" 10 октября 1995 г., когда сказал о "самоналоженном запрете на научные исследования" в ФРГ по "политическим мотивам".

Гитлер (таковы, во всяком случае, установленные научные данные) по времени лишь ненадолго опередил нападение Сталина, но это, конечно, ничего не говорит о том, задумал ли он сам, как и Сталин, захватническую войну. Здесь следует лишь еще раз констатировать, что русский военный писатель Виктор Суворов (Великобритания), социальный философ и университетский профессор Эрнст Топич (Topitsch; Австрия) и автор как военный историк своими публикациями 80-х годов, оказавшись в известной мере "тройкой", добились перелома в научной сфере. Далее, в представленном исследовании ставилась задача: на основе первоисточников показать, что методы ведения войны и управления войсками, использовавшиеся Сталиным и Советами, не имели аналогов в армиях других государств по своему варварству и противоречию международному праву. И этот результат также не должен скрываться. Наконец, в этой связи находит потрясающее выражение то, насколько зловещей была советская военная пропаганда.

В целом восприятие книги профессиональным миром в стране и за рубежом, а также заинтересованной, непредвзятой общественностью и, что особенно радует, молодыми читателями показывает, что в ней избран верный путь. Автор сегодня един во мнениях с коллегами-специалистами как в Германии, так и в США, Польше, Австрии, Швейцарии и других странах, особенно в России, где в 1995 г. вновь попытались заявить о себе старые сталинисты при поддержке своих западных друзей-историков, коррумпированных в научном плане. Тем временем, однако, доказательная база решающим образом изменилась им в ущерб. И, как писал эксперт по России "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" Маркус Венер в этой газете 10 апреля 1996 г. в связи с оживлением в русской исторической науке: "Публикация статьи немецкого историка Иоахима Гофмана, который не первый год поддерживает тезис Суворова, способствовала перелому. С этих пор ход дискуссии определяется представителями нового критичного поколения историков". Здесь имеется в виду статья автора "Подготовка Советского Союза к наступательной войне. 1941 год", которая, опережая некоторые выводы книги "Сталинская истребительная война", появилась в 1993 г. в журнале Российской Академии Наук "Отечественная история". Она привлекла неожиданно большое внимание русских историков и оказала им воодушевляющую поддержку.

Итак, данное исследование созвучно целой международной научной школе, внося лепту в ее результаты. Всемирные масштабы противоборства вокруг сталинской подготовки к нападению сегодня столь очевидны, что их больше невозможно отрицать. "В действительности дискуссия является международной, - так подытожил свои исследования профессор Ричард К. Раак, - джин истины теперь вылез из бутылки."

Ревностные усилия (и зачастую недостойные методы) старых сталинских апологетов и их историко-пропагандистских поклонников по сохранению затхлых, давно опровергнутых исторических легенд советской эпохи неизбежно обречены на провал, причем уже потому, что их больше невозможно подкрепить никаким настоящим аргументом. То, что времена начали меняться, показывает и неожиданный интерес во всем мире к "Черной книге коммунизма" Стефэна Куртуа (Courtois), подтверждающей принципиальное направление данной работы. Реакция в кругах идеологов, которая колеблется между озадаченностью и ожесточением, является обнадеживающей и воодушевляющей предвестницей дальнейшего успешного поиска исторической правды.

Представленное новое издание было выпущено издательствами Langen Müller Herbig. Здесь я хочу выразить свою сердечную благодарность издателю, господину д-ру Герберту Флейснеру, и господину Рохусу фон Забюснигу.

Иоахим Гофман,
Фрайбург, март 1999 г.

[1]. Eine Diskussion im MGFA, in: Strauss, Unternehmen Barbarossa und der russische Historikerstreit, S. 45 f.


Предисловие

Пятидесятая годовщина завершения войны должна явиться поводом, чтобы бросить взгляд назад и, отходя от привычных традиций, обратить внимание на то, в каких формах и какими методами осуществлялось столь судьбоносное германско-советское противоборство Союзом Советских Социалистических Республик. Ведь продолжающаяся десятилетиями и становящаяся все более односторонней обработка общественного мнения тем временем породила среди широкой публики в Германии неосведомленность и сформировала представления, находящие отражение и в прямо-таки обезоруживающих утверждениях и высказываниях в печати о трагических событиях тех лет. Нынешние российские солдаты неповинны в том, что выведенные в 1994 г. последние части бывшей оккупационной армии Советского Союза по-прежнему проникнуты пропагандистским тезисом, вообще выдвинутым лишь задним числом, будто Красная Армия осуществляла в 1944-45 гг. в Германии "освободительную миссию", а красноармейцы, в конечном итоге, выступили и были восприняты в Германии как "освободители". У них не может быть иного мнения, если сам президент Ельцин еще 1 сентября 1994 г. провозгласил в Берлине по случаю вывода бывших оккупационных войск, что "русские" (он имел в виду советских воинов) в солдатских шинелях прибыли в Германию не для того, чтобы сровнять ее с лицом земли, уничтожить немецкий народ или превратить его в прислужников "русских" (Советов). Дескать, даже в годы тяжелейших испытаний проводилась четкая грань между "простыми" немцами и "преступной" кликой, пришедшей к власти в Германии. Что стоит за такими утверждениями, покажет содержание данного исследования. Если, однако, с другой стороны, среди германской общественности, которая как-никак имеет в своем распоряжении все возможности для получения информации, распространяется мнение, согласно которому немцы были "освобождены" армиями сталинского Советского Союза, то это не может иметь оправданий, поскольку тем самым историческая реальность прямо ставится с ног на голову. Ведь Красная Армия вторглась не в качестве "освободительницы", хотя это должны внушать сегодня сооруженные в некоторых местах победные монументы; и, пожалуй, никем в Германии она тогда не воспринималась как освободительница.

Солдаты Сталина, согласно их собственным лозунгам, пришли не как освободители, а как беспощадные мстители. Все противоположные утверждения сегодняшней конъюнктурной пропаганды принадлежат к миру фантазии и равносильны полной фальсификации исторических фактов. Если здесь требуется доказательство, то оно видно уже по той панике, которая охватила все население восточных провинций Рейха с приближением Красной Армии. По представленной публикации нетрудно заметить, что действительность еще превзошла самые худшие ожидания.

Так же, как теперь можно надежно доказать, что военная кампания, которую Гитлер после визита Молотова считал неизбежной, по времени лишь ненамного опередила захватническую войну, усиленно планировавшуюся и готовившуюся Сталиным, сегодня можно констатировать и другие исторические факты. Так, не только Гитлер (как всегда пытается внушать определенная историография новейшей истории), но также именно Сталин, политическое и военное руководство Красной Армии с самого начала использовали в противоборстве такие методы, которые по своей жестокости отодвигают в тень всё доселе имевшее место. Уже начавшееся практически с первого дня войны систематическое подстрекательство военнослужащих Красной Армии, разжигание дьявольского чувства ненависти к солдатам вторгающихся вражеских войск сводят на нет все распространенные здесь в стране легенды о возможностях "гуманного" ведения войны, не реализованных, якобы, лишь из-за отказа Гитлера. Столкновение двух диктаторски руководимых социалистических вооруженных сил, видимо, вообще оставляет заведомо мало места для соображений человечности или хотя бы для применения правил и норм международных конвенций, которые, впрочем, признавались Германским рейхом, тогда как Советский Союз наотрез отказался от их признания.

Немецкая сторона также совершала преступления в Советском Союзе, за которые несут ответственность прежде всего соответствующие органы рейхсфюрера СС Гиммлера. Но все эти злодеяния вновь и вновь становятся предметом подробного описания; сегодня они известны почти детально. Напротив, преступления, совершенные Советами, сознательно и методично предаются забвению, чтобы любой ценой избежать чего-нибудь подобного "сопоставлению взаимных претензий". А ведь при этом исторические сравнения, раскрытие взаимосвязей, зависимостей и параллелей принадлежат к неотъемлемому долгу правдивой историографии, если сознательно не отдавать предпочтения односторонней картине событий.

Итак, представленный том, основанный большей частью на неизвестных архивных материалах и документах германского и советского происхождения, совершенно сознательно - невзирая на так называемые "табу и интеллектуальные запреты" - освещает методы ведения войны на другой стороне фронта. Поэтому содержанием данного исследования являются преимущественно советские злодеяния, хотя злодеяния, совершенные на немецкой стороне, злоупотребляя именем немцев, не упускаются из вида и не замалчиваются. Но в любом случае должна проводиться дифференциация, и пропагандистские преувеличения необходимо свести к их реальному правдивому содержанию. Следовательно, в целом за настоящей публикацией следует признать более высокую степень понимания, чем у той историографии новейшей истории, которая - сознательно или просто за отсутствием информации - в принципе всегда обходит молчанием действия советского противника по войне. Того, что результаты не всюду вызовут согласие, следует ожидать, и это представляется вполне естественным ввиду чрезвычайной злободневности тематики. Но справедливая оценка не сможет отказать автору в стремлении к объективности и должна также признать вместе с ним, что сегодня в ФРГ уже нужно иметь почти гражданское мужество, чтобы высказывать неудобные исторические истины. Но прежде всего не следует сомневаться в чувствах симпатии автора к русскому народу, которыми вполне проникнуты уже его прочие книги по истории германско-советской войны.

Как уже говорилось, исходным пунктом представленного исследования является тот ставший отныне бесспорным факт, что Гитлер при развязывании боевых действий лишь ненадолго опередил готовившуюся Сталиным наступательную войну. Этим бесспорным научным результатом были в буквальном смысле слова удручены наши идеологи. Их аргументы потеряли силу, хотя доктринерское ослепление сохранилось. Я с благодарностью вспоминаю тех авторов, которые, невзирая на многие нападки, а отчасти и ядовитые выпады, вступились за историческую правду и тем самым, в конечном итоге, помогли ей пробить путь, наряду с прочими - в особенности господ университетского доцента д-ра Хайнца Магенгеймера (Magenheimer; Академия национальной обороны, Вена), профессора д-ра Вернера Мазера (Maser; Шпейер), Виктора Суворова (Бристоль), университетского профессора д-ра Эрнста Топича (Грац), профессора права и д-ра философии Альфреда Мориса де Заяса (Zayas; Чикаго и Женева). Господин профессор д-р д-р Гюнтер Гиллессен всегда проявлял себя во "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" столь же справедливым, как и умно оценивающим дискуссию критиком и тем самым оказал делу большую услугу. С известным автором книг по данным вопросам, умершим в 1993 г. д-ром Александром Моисеевичем Некричем, некогда во время войны - офицером-политработником Красной Армии (один из поносимых тогда "еврейско-большевистских комиссаров"), который после своей вынужденной эмиграции из СССР работал в Гарвардском университете, меня связывало далеко идущее совпадение мнений не только по "проблеме превентивной войны". Представленная публикация возникла еще во время моей 35-летней принадлежности к Исследовательскому центру по военной истории в рамках общей темы "Сталин и Красная Армия". Я обязан особой благодарностью главе центра, господину бригадному генералу д-ру Гюнтеру Роту (Roth) за сочувственно предоставленную свободу. Я чрезвычайно благодарен моей коллеге, госпоже Карин Хепп (Hepp), которая провела за меня успешные переговоры в Москве, а также госпоже Эльке Зельцер (Selzer), с большой точностью напечатавшей эту рукопись, как и недавно - мою работу о Кавказе. Вопреки духу и букве научной свободы, провозглашенной Основным законом, сегодня, к сожалению, уже рекомендуется проверять некоторые пассажи историографических текстов до их публикации на предмет возможной "уголовной наказуемости" - почти унизительное обстоятельство. Этой неприятной задаче тактично и дружески посвятил себя господин вице-президент суда Иоганн Бирк (Birk) из Фрайбурга, за что я здесь его сердечно благодарю. Моей сердечной благодарности заслуживает господин руководящий директор архива полковник д-р Манфред Кериг (Kehrig), любезно написавший предисловие.

Иоахим Гофман,
Фрайбург, март 1995 г.


Глава 1.
5 мая 1941 года. Сталин объявляет наступательную войну

Империалистическая великодержавная политика, с самого начала свойственная Советскому государству, незаметно для общественности обрела и видимое внешнее выражение, а именно в государственном гербе СССР, сохранявшемся вплоть до 1991 г. На изображении этого герба серп и молот, обрамленные подстрекательским лозунгом на многих языках: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!", угрожающе и грубо обременяют весь земной шар. Здесь столь впечатляюще проявляется провозглашенная со всей ясностью как Лениным, так и Сталиным цель мирового господства коммунистической советской власти или, как они это называли, "победы социализма во всем мире". Не кто иной, как Ленин, продемонстрировал это 6 декабря 1920 г., когда заявил в своей речи, что дело за тем, чтобы использовать расхождения и противоречия среди капиталистических государств и "натравить" их друг на друга, "двинуть ножи таких негодяев, как капиталистические воры, друг против друга", "поскольку, если ссорятся два вора, то выигрывает честный третий. Как только мы будем достаточно сильны, чтобы опрокинуть весь капитализм, мы тотчас схватим его за горло". "Победа коммунистической революции во всех странах неизбежна, - объявил он уже 6 марта 1920 г. - В не столь отдаленном будущем эта победа будет обеспечена."[1]

И, как показывает уже известная речь Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1925 г., Сталин также давно являлся приверженцем этого принципа большевизма. Он заявил тогда: "Если начнется война, то мы не останемся в бездействии - мы выступим, но выступим последними. И мы бросим решающую гирю на чашу весов, гирю, которая сможет сыграть определяющую роль". Вопреки противоположным утверждениям, "доктрина Сталина", как отмечает с необходимой однозначностью и Александр Некрич,[2] никогда не была отброшена. Она сохранила свою действенность, и стремление "натравить друг на друга фашистскую Германию и Запад" стало у Сталина, по выражению Дашичева,[3] настоящей "навязчивой идеей". В 1939 г., когда Красная Армия в результате быстро растущего гигантского вооружения стала все более усиливаться, Сталин счел, что настало время вмешаться в кризис "мирового капитализма" военным путем. Уже посол Великобритании сэр Стаффорд Криппс и посол Соединенных Штатов Лоуренс Ф. Штейнгардт обратили внимание на то, что Сталин с 1939 г. хотел вызвать войну не только в Европе, но и в Восточной Азии. Ставшие известными документы Народного комиссариата по иностранным делам (Наркоминдел) позволяют нам судить об этом с достаточной ясностью.[4] "Заключение нашего соглашения с Германией, - сообщал Наркоминдел 1 июля 1940 г. советскому послу в Японии, - было продиктовано желанием войны в Европе." А в отношении Дальнего Востока в телеграмме из Москвы советским послам в Японии и Китае от 14 июня 1940 г. совершенно аналогично говорится: "Мы согласились бы на любые договоры, которые вызовут столкновение между Японией и Соединенными Штатами". В этих дипломатических директивах неприкрыто ведется речь о "Японско-Американской войне, возникновение которой мы бы охотно увидели". М. Никитин описывает позицию Москвы следующими словами: "Советский Союз, со своей стороны, был заинтересован в отвлечении внимания Англии и США от европейских проблем и в нейтралитете Японии в период разгрома Германии и "освобождения" Европы от капитализма".[5]

19 августа 1939 г. Сталин на неожиданно созванном секретном заседании Политбюро ЦК, в котором участвовали и члены русской секции Коммунистического Интернационала, провозгласил в программной речи, что теперь настало время поднести фитиль военного пожара и к европейской пороховой бочке. Сталин прямо заявил: "если мы примем предложение Германии о заключении пакта о ненападении с ними", то следует исходить из того, что "они, естественно, нападут на Польшу, и вмешательство Франции и Англии в эту войну станет неизбежным". Вызванные этим "серьезные волнения и беспорядки" привели бы, как он заявил, к дестабилизации Западной Европы без того, чтобы "мы", Советский Союз, были бы сразу же втянуты в конфликт. И он сделал перед своими ближайшими товарищами вывод, провозглашенный еще в 1925 г.: что тем самым "мы можем надеяться на выгодное для нас вступление в войну". На взгляд Сталина, теперь появилось "широкое поле деятельности для развертывания мировой революции", иными словами - для никогда не отбрасывавшейся цели советизации Европы и для установления большевистского господства. И он закончил призывом: "Товарищи! В интересах СССР, родины трудящихся, вперед, к началу войны между Рейхом и капиталистическим англо-французским блоком". В качестве первого этапа установления имперского господства Сталин охарактеризовал большевизацию Германии и Западной Европы. Через четыре дня после этой тайной речи, 23 августа 1939 г., между представителями правительства Рейха и правительства СССР был заключен пакт о ненападении с важным секретным дополнительным протоколом.

Подлинность этой речи Сталина от 19 августа 1939 г., которая была передана французскому агентству "Гавас" из Москвы через Женеву "абсолютно надежным источником" и уже в 1939 г. опубликована в томе 17 "Revue de Droit International", до сих пор оспаривается сталинистской пропагандой и ее поклонниками с чрезвычайно примечательной ревностью.[6] Тем временем, уже то обстоятельство, что лично Сталин счел нужным еще 30 ноября 1939 г.[7] опубликовать в партийном органе "Правда" опровергающее интервью под вводящим в заблуждение заголовком "О лживом сообщении агентства Гавас", показывает, в какой мере он ощутил себя разоблаченным. Ведь сам Сталин шел на личные интервью лишь в чрезвычайных случаях.

Как показывает Виктор Суворов, 50 лет официальный Советский Союз, члены ЦК, маршалы, генералы, профессора, академики, историки, идеологи, используя все свое остроумие, с подлинной страстью стремились доказать, что в этот день 19 августа вообще не было заседания Политбюро ЦК. А затем 16 января 1993 г. все это лживое построение рухнуло в один день, когда профессор Волкогонов, биограф Сталина, подтвердил в "Известиях", "что заседание в этот день проводилось и что он сам держал в руках протоколы".[8]

Историк Т.С. Бушуева в рамках научной оценки книг Виктора Суворова, разошедшихся миллионными тиражами, в декабрьском номере журнала "Новый мир" за 1994 г. впервые представила и российской публике дословный текст речи Сталина, записанный, видимо, одним из членов Коминтерна, обнаруженный ею в секретном фонде бывшего спецархива СССР и сам по себе давно известный.[9] Эта эпохальная сталинская речь вошла в сборник материалов конференции общества "Мемориал", проведенной 16 апреля 1995 г. в Новосибирске, и была детально проанализирована и прокомментирована историками Т.С. Бушуевой и И.В. Павловой, а также профессором В.Л. Дорошенко. "Вопрос состоит в том, - писала госпожа д-р Павлова автору 7 августа 1996 г., - готовил ли Сталин наступательную войну, выступал ли он с соответствующей речью 19 августа 1939 г. ... Изучение протоколов Политбюро за 1939-41 гг. дает мне дополнительные основания для утвердительного ответа на этот вопрос." "Анализ показал, - так подытожил результаты своего исследования и профессор Дорошенко, - что текст, несмотря на все возможные искажения, принадлежит Сталину и должен быть оценен как одно из основополагающих свидетельств истории Второй мировой войны."[10] О том, что Сталин, как установлено, изобличается тем самым в качестве один из основных поджигателей войны, последовательно свидетельствуют все дальнейшие факты и весь ход событий.[11] Согласно Виктору Суворову, 19 августа 1939 г. было днем, когда Сталин начал Вторую мировую войну (в том числе и путем неожиданного удара по японской 6-й армии на Халхин-Голе, приказ о котором он отдал в тот же день). Профессор Лев Копелев сформулировал это 24 декабря 1994 г. иными словами, но не менее ясно: "В 1939 г. мировая война была продолжена гитлеровской и сталинской империями... в новых чудовищных масштабах".[12]

Российские историки теперь давно уже видят и непосредственную связь между 23 августа 1939 г. и 22 июня 1941 г. Пактом с Гитлером от 23 августа 1939 г. Сталин достиг своей первой цели и, как вспоминает маршал Советского Союза Жуков, "был убежден, что он, опираясь на пакт, обведет Гитлера вокруг пальца". "Ну, для начала мы обманули Гитлера", - таково было мнение Сталина, согласно Никите Хрущеву.[13] Пакт от 23 августа 1939 г. воодушевил Гитлера напасть на Польшу и в результате, как ожидалось, вызвать европейскую войну, в которой Советский Союз с 17 сентября 1939 г. участвовал как агрессор, правда, не навлекший на себя объявления войны со стороны западных держав. "Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше, - так говорил ответственный руководитель советской политики, председатель Совета Народных Комиссаров Молотов, выступая 31 октября 1939 г. перед Верховным Советом, - со стороны сперва германской армии, а затем - Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей."[14] По настоятельному желанию Сталина, не должно было остаться даже следов государственного существования Польши.

В результате агрессивных войн против Польши и Финляндии, шантажистской аннексии суверенных республик - Эстонии, Латвии и Литвы и угрозы войны против Румынии Советский Союз после договоров с Гитлером смог увеличить свою территорию на 426000 кв. км, что примерно соответствовало площади Германского рейха в 1919 г. Тем самым Сталин разрушил государственные барьеры на своей западной границе, которые защищали и его, и значительно улучшил свою базу для агрессии против Запада. Теперь ему был нужен только следующий шаг, и предпосылки для этого были благоприятны. Ведь политико-стратегическое положение Германии, несмотря на ее первоначальные успехи, расценивалось в Москве как критическое. Финал в войне с Англией все больше отодвигался вдаль. А за Великобританией с растущей решимостью стояли США. Вооруженные силы Германии были теперь распылены по всей Европе и скованы противостоянием с Великобританией на фронте от Норвегии до Пиреней. С другой стороны, в Москве очень хорошо знали о неспособности Германии выдержать долгую войну в экономическом плане. А как уязвим был Германский рейх уже в отношении возможности отрезать его от жизненно важных поставок нефти из Румынии! Детальный анализ экономического и военного положения Рейха породил в Москве убеждение, что Германия будет все больше впадать в безнадежную слабость. То, что "советское руководство испытывало страх перед Германией и ее вооруженными силами", является, согласно М. Никитину, дезинформацией со стороны просталинской историографии.[15]

В этой ситуации конца 1940 года, когда военная ситуация Германии и ее "партнера по оси" Италии все более усложнялась, Сталин через Молотова передал в Берлин 12-13 ноября 1940 г. требования, которые сводились к распространению советской "сферы влияния" на Болгарию, Румынию, Венгрию, Югославию и Грецию, то есть на всю Юго-Восточную Европу, а на севере - на Финляндию, с которой ведь только в марте этого года был торжественно заключен мирный договор. Был затронут даже так называемый "шведский вопрос". Иными словами, Советский Союз теперь претендовал на господствующую позицию во всей Восточной Европе и в бассейне Балтийского моря, требуя, кроме того, создания баз у черноморских проливов и свободы передвижения по балтийским проливам (Большой Бельт, Малый Бельт, Зунд, Каттегат, Скагеррак), так что Рейх, боровшийся за существование, оказывался словно в клещах с севера и с юга.

Эти инсинуации, переданные в ужесточающейся военной обстановке, были столь вызывающими, что практически оставляли Германии только выбор - сдаться или сражаться. Речь шла о преднамеренной рассчитанной провокации, в которой представляет интерес в первую очередь психологический мотив, поскольку он позволяет понять, как уверенно и сильно должен был уже чувствовать себя Сталин к этому моменту. А именно, если бы он, как не раз сообщало немецкое посольство в Москве, действительно боялся Гитлера, то он едва ли стал бы провоцировать его таким способом, который, по оценке Эрнста Топича, был равносилен "Соммации" [от слова "Сомма"], едва скрываемому требованию капитулировать. Молотов в дни своей берлинской миссии постоянно и интенсивно обменивался телеграммами со Сталиным,[16] из чего несомненно следует, что он действовал по прямым указаниям Сталина.

То, что с миссией Молотова действительно связывался вызов, следует и из заметок, которые уверенно записала перед своей смертью в 1964 г. Ванда Василевская, когда-то - председатель Союза польских патриотов (коммунистов).[17] "Я вспоминаю, - писала госпожа Василевская, пользовавшаяся особой благосклонностью Сталина, - что мы, коммунисты, независимо от официальной позиции советского правительства, придерживались мнения, что это (дружеское отношение к Германии) является лишь тактикой советского правительства и что в действительности дела обстоят совершенно иначе. Ведь нельзя забывать, что для каждого из нас уже тогда было ясно: должна грянуть германско-советская война... Независимо от официальных заявлений мы считали, что грядет война, и мы ожидали ее день ото дня. Весной 1940 г. я в первый раз была в Москве у Сталина, и уже тогда (когда на восточной границе стояли целых шесть немецких дивизий) Сталин сказал мне, что рано или поздно будет война с немцами. Так что уже тогда я имела заверение высшего авторитета и подтверждение, что мы были правы, когда ожидали войны." Показательно то, что Ванда Василевская сообщает о беседе в дни миссии Молотова, в конце 1940 г., с первым секретарем ЦК КП(б) Белоруссии Пономаренко, позднее - начальником центрального Штаба партизанского движения, слова которого она передает так: "Молотов был в Берлине. Он только что вернулся. Будет война. Она наверняка начнется весной 1941 г., но мы должны готовиться уже сейчас".

Конечно, чувство превосходства Сталина, нашедшее выражение в раскрытии его агрессивных намерений, было вполне обоснованным, стоит только бросить взгляд на поистине гигантское советское производство вооружений, которое в то время набирало полные обороты.[18] Так, уже через полгода, ко дню начала войны 22 июня 1941 г., Красная Армия имела не менее 24000 танков, из них 1861 типов Т-34 и КВ (Клим Ворошилов), которым не было равных во всем мире и которых в 1940 г. было произведено 358, а в первом полугодии 1941 г. - уже 1503. Военно-воздушные силы Красной Армии только с 1938 г. получили в целом 23245 военных самолетов, в т. ч. 3719 машин новейшей конструкции. Далее, Красная Армия обладала 148000 орудий и гранатометов всех видов и систем. В состав Военно-Морского Красного Флота, наряду с множеством кораблей других типов, входила уже 291 подводная лодка (по российским данным - не менее 213)[19] - исключительно наступательное оружие. Тем самым советская армия имела более крупную флотилию подводных лодок, чем все другие страны мира, и более чем вчетверо превосходила по числу подводных лодок ведущую морскую державу - Великобританию.

Что касается советских танковых войск, то они, по оценке компетентного эксперта, маршала бронетанковых войск Полубоярова, как по численности, так и по своему "техническому оснащению, своим организационным формам и своим боевым качествам" превосходили любые зарубежные силы.[20] Это касалось не только непревзойденного среднего танка Т-34 и тяжелого танка КВ, но и так называемых старых моделей - Т-26, БТ-7, Т-28 и Т-35, последние из которых - средний танк Т-28 и тяжелый танк Т-35 - почти по всем боевым качествам и техническим данным явно превосходили немецкие боевые танки моделей III и IV. Да и массовый, произведенный в количестве около 9000 штук советский быстроходный танк БТ-7 еще превосходил немецкий стандартный танк Р III по вооружению, броне, мощности, скорости и радиусу действий.[21] В отношении вооружения многих разновидностей танка III это относилось даже к легкому танку Т-26. Точно так же поступившие на вооружение с 1940 г. 3719 советских самолетов новейших моделей, истребители МиГ-3, ЛаГГ-3, Як-1, пикирующий бомбардировщик Пе-2 и штурмовик Ил-2, которых было произведено 2650 только за первое полугодие 1941 г., ни в чем не уступали сравнимым немецким моделям, превосходя их уже по своей скорости. Но и более старые советские модели отличались солидными характеристиками и, как известный истребитель Поликарпова И-16 "Рата" (Крыса), вполне могли представлять угрозу и для немецких бомбардировщиков уже в силу своей маневренности. Наконец, и артиллерия Красной Армии, включая многоствольную реактивную установку БМ-13, 76-миллиметровую дивизионную пушку, 122-миллиметровую гаубицу, 152-миллиметровую пушку-гаубицу, отчасти обладала качествами, вызывавшими изумление немецкого командования. Все эти выводы подтверждены и еще подкреплены новыми российскими исследованиями.

Численное и материальное превосходство войск Красной Армии 22 июня 1941 г. вытекает из простого сопоставления сил. Так, в ее состав уже 15 мая 1941 г., как докладывал Сталину Генеральный штаб, входили 303 дивизии, из которых к этому моменту 258 дивизий и 165 авиационных эскадр были сосредоточены для наступления против Германии, Финляндии и Румынии. Вопреки прежним утверждениям, все эти соединения в результате негласного пополнения резервистами уже почти достигли своего мобилизационного штатного состава.[22] Однако число дивизий 303, о котором доложил Генеральный штаб Красной Армии Сталину 15 мая 1941 г., в результате шедшего вовсю формирования новых соединений к началу войны еще более возросло, так что, например, к началу августа 1941 г. только германской и ее союзным армиям противостояли на фронте 330-350 дивизий,[23] что означает совокупную мощь Красной Армии на этот момент, по меньшей мере, в 375 дивизий. 3550 немецких танков и штурмовых орудий противостояли, по российским данным, 14000-15000 советских танков - число, которое, однако (при совокупном количестве 24000 танков), наверняка занижено, особенно если учесть, что из 92-х механизированных дивизий (по состоянию на 15 мая) целых 88 были развернуты у западной границы, а наряду с этим имелись также многочисленные самостоятельные танковые подразделения, например - в составе кавалерийских и стрелковых дивизий, что приблизительно означает в совокупности 22000 танков. Кроме того, 1700 немецких танков относились к совершенно недостаточным типам Р I и Р II, а также к легким чешским танкам Р 38, так что лишь 1850 немецких танков и штурмовых орудий были вообще в состоянии противостоять советскому противнику.

2500 готовым к бою немецким самолетам (по другим данным - 2121) из общего количества 23245 наличных советских машин противостояли, якобы, лишь 10000-13500 самолетов, которые, даже будучи машинами "старых" образцов, в критических ситуациях все же появлялись и доставляли хлопоты немецким Люфтваффе, как жаловался в своих дневниках сам рейхсминистр д-р Геббельс. А 7146 немецким артиллерийским стволам противостояли, по российским данным, 37000 из общего количества 148000 орудий и гранатометов, переданных советской военной промышленностью Красной Армии. Поскольку, не считая резервов Главного командования, уже 15 мая 1941 г. 248 из 303 наличных дивизий и 165 из 218 наличных авиационных эскадр были сконцентрированы "на западе", то и доля находящегося там оружия была, очевидно, больше. Но даже согласно приведенным цифрам, на стороне Красной Армии 22 июня 1941 г. имелось 5-6-кратное превосходство в танках, 5-6-кратное - в самолетах и 5-10-кратное, если не больше, превосходство в артиллерийских стволах. При этом необходимо учесть, что серийный выпуск современного оружия только начался и скачкообразное нарастание объема производства не только предусматривалось, но и, несмотря на огромные потери промышленных мощностей в результате выигрыша немцев в пространстве, действительно было достигнуто уже во второй половине 1941 г.

На материальной основе гигантского и все быстрее развивавшегося боевого вооружения Красная Армия разработала авантюрную военную теорию, односторонне приуроченную к идее нападения.[24] Для этой военной доктрины было характерно отсутствие понятий "агрессивной войны", а также "несправедливой войны", как только речь заходила о Советском Союзе как воюющей стороне. Уже Ленин провозгласил, что дело не в том, кто нападает первым, кто совершает первый выстрел, а в причинах войны, в ее целях и в классах, которые ее ведут.[25] Для Ленина и Сталина всякая агрессивная война Советского Союза против любой страны всегда заведомо являлась чисто оборонительной войной - и тем самым в любом случае справедливой и нравственной войной, в результате чего исчезало также различие между превентивным ударом и контрударом. Впрочем, советская военная теория исходила из предпосылки, что войны сегодня больше не объявляются, поскольку любая нападающая сторона имеет естественное стремление обеспечить себе преимущество момента внезапности. "Внезапность парализует, - говорится уже в Полевом уставе 1939 г., - поэтому все боевые действия должны совершаться при величайшей маскировке и с величайшей быстротой." Внезапно, без настоящего объявления войны начались и советские нападения на Польшу и Финляндию в 1939 г. В результате внезапного начала войны боевые действия должны были сразу же перенестись на территорию противника, и тем самым с начала военных действий должна была быть захвачена инициатива.

Имея в виду подготовку к нападению весной 1941 г., принципы советской военной доктрины можно обобщить в следующих тезисах:[26]

1. РККА (Рабоче-Крестьянская Красная Армия) - это "наступательная армия", "самая наступательная изо всех армий".

2. Война всегда и в любом случае будет вестись на вражеской территории и завершаться, при малых собственных жертвах, полным разгромом противника.

3. Пролетариат в стране противника является потенциальным союзником советской власти и будет поддерживать борьбу Красной Армии восстаниями в тылу вражеского войска.

4. Подготовка войны - это подготовка нападения, оборонительные меры служат исключительно обеспечению подготовки нападения и проведению наступательных операций на соседних направлениях.

5. Возможность вторжения вражеских вооруженных сил на территорию СССР исключена.

Как будет показано, все советские меры ориентировались на эти принципы. Впрочем, догма о непобедимости и "легкой победе" Красной Армии имела в 1941 г. силу закона и не подлежала теоретическому обсуждению. Отклонения от официального учения считались оппозицией против генеральной линии партии и, тем самым, Сталина и почти гарантированно имели для соответствующего лица смертоносные последствия.

О том, каким образом прививалось военнослужащим Красной Армии и Военно-Морского Флота, красноармейцам и краснофлотцам, чувство непобедимости вооруженных сил Советского Союза, немцы получили после начала войны обширную информацию. Так, советский подполковник Генерального штаба Андрушат[27] (39-й стрелковый корпус), имевший возможность перебежать на немецкую сторону, уже 25 апреля 1941 г. сообщал о массированном пропагандистском воздействии, оставлявшем в войсках глубокие следы: "Политкомиссары постоянно подчеркивают, что война будет происходить на чужой территории, а никак не на своей... Советский Союз будет всегда побеждать, так как имеет в среде любого противника бесчисленных союзников... Исходя из докладов политкомиссаров, Красная Армия считает себя лучшей в мире. Поэтому, дескать, ее никто не сможет разбить. Царит чудовищная собственная переоценка". Советские офицеры вновь и вновь высказывались таким же образом и после начала войны. Например, майор Филиппов (29-й стрелковый корпус) сообщал 26 июня 1941 г. о царящем в войсках "мнении, что Красную Армию нельзя победить".[28] Это соответствовало тому, что выразили полковник Любимов и майор Михайлов (оба 49-я танковая дивизия) 4 августа 1941 г., когда говорили о "существующей в полном объеме убежденности", "что Красная Армия вооружена и подготовлена наилучшим образом и тем самым непобедима".[29] Майор Орнушков (11-я танковая дивизия) также был "твердо убежден в том, что русскую армию нельзя разбить".[30] Он заявил 6 августа 1941 г.: "Согласно развернутой для Красной Армии пропаганде, русский народ тоже мог питать величайшее доверие к своим вооруженным силам. Военная периодика, печать, кино и радио вновь и вновь подчеркивают гигантское развитие танковых и военно-воздушных сил". Подполковник Ляпин (1-я мотострелковая дивизия) сообщил 16 сентября 1941 г., как низко, напротив, расценивались боевые качества немецких танков.[31]

И все время подразумевалось то, что лейтенант Ильин (из штаба 964-го стрелкового полка 296-й стрелковой дивизии), охарактеризованный как необычайно интеллигентный человек, студент-филолог, метко подтвердил допрашивавшим его немцам 3 января 1942 г.: "В России вплоть до первых месяцев войны все еще твердо рассчитывали, что внутри Германии вспыхнут волнения".[32] В отношении дальнейших перспектив Советского Союза генерал-майор Зеруленков, командир 51-й стрелковой дивизии, заявил 10 октября 1941 г., когда еще полным ходом шло немецкое наступление на Москву, что СССР уже зимой будет в состоянии сформировать 300-400 дивизий.[33] Это было подчеркнуто комиссаром (и фактически командиром) 176-й стрелковой дивизии Филевым, когда он 11 октября 1941 г. заявил: "Кроме того, Красная Армия была во всех отношениях сильнее немецкой с материальной и численной стороны... Силы Красной Армии еще неизмеримы".[34] А командующий 19-й армией генерал-лейтенант Лукин предостерегал недоверчивых немцев 14 декабря 1941 г., что советская промышленность в состоянии практически каждый день оснащать танковую бригаду с 60-ю танками современных типов Т-34 и КВ.[35]

Приходится ли удивляться при таких господствующих настроениях, что генерал-майор Кирпичников (43-я стрелковая дивизия) говорил о "недооценке, даже полном игнорировании вражеских сил и возможностей"?[36] "Настроение в войсках в начале войны было очень хорошее", - говорил и посланный из Москвы инспектор 96-й стрелковой дивизии генерал-майор Гольцев 17 августа 1941 г.[37] Командующий 32-й армией, высокопоставленный партийный функционер, задним числом сообщал как свидетель в октябре 1941 г. об иллюзии, распространенной еще в первый день войны в Кремле и вообще в Москве, что Красная Армия будет "сражаться только на земле противника", что "война будет вестись на чужой территории".[38] Уже 22 июня 1941 г. в Москве курсировали слухи о взятии войсками Красной Армии Варшавы, Кёнигсберга и Бухареста. Ожидалось, что сообщения, поступающие с фронта, могут быть только позитивными.

Сталин считал неизбежной схватку с Германией с весны 1940 г., и, сознавая растущую силу Красной Армии и ухудшение положения Рейха, он 5 мая 1941 г. использовал в качестве повода выпуск слушателей военных академий, чтобы провозгласить перед командованием армии и широкой военной аудиторией, что перед лицом достигнутого к тому времени превосходства советской армии теперь настал момент, излагая дословно, "от обороны перейти к военной политике наступательных действий". Какое значение имеет это выступление Сталина для вынашиваемых им агрессивных намерений, вытекает уже из того факта, что, вопреки обычной практике, его слова были скрыты от общественности и текст его речи исчез в центральных партийных архивах. Такие сталинские дезинформаторы, как пресловутый генерал Голиков и журналист Безыменский, давно ввели в обиход вводящие в заблуждение версии, проникшие в особенности в западногерманскую историографию и выдававшиеся здесь за доказательство, якобы, мирных намерений Сталина. Правда, в изменившихся политических условиях России после конца Советского Союза не удалось утаить, что наряду с оригинальной версией речи Сталина, хранящейся сейчас в так называемом Президентском архиве и по-прежнему недоступной, существует ее "краткая запись" в Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории, при определенных предпосылках доступная интересующимся.

Наши прежние познания об агрессивных намерениях Сталина находят полное подтверждение уже и в этой краткой записи, что теперь побудило Безыменского представить свои старые версии вновь, в известной мере в обновленном облике. Нельзя понять иначе обстоятельную статью под названием "Что же сказал Сталин 5 мая 1941 года?",[39] появившуюся в журнале "Новое время", ведь здесь в пространных комментариях, обходя решающие пассажи высказываний Сталина, вновь утверждается, что тот заботился исключительно об обороне, а не о нападении и что противоположные интерпретации лишены всяких оснований. В Германии такие словоизлияния тотчас упали на благодатную почву. И за боннским историком Александром Фишером было оставлено право представить в юбилейной статье респектабельной "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" по случаю 50-й годовщины со дня нападения на Советский Союз версию Безыменского, вводящую в заблуждение, как последнее слово пришедшей в движение российской историографии. При этом, ввиду многочисленных доказательств, к данному моменту уже не могло быть сомнений относительно подлинного основного пункта сталинской речи. Военнопленные советские офицеры уже вскоре после начала войны достаточно единодушно проинформировали об этом немцев.

Теперь была предпринята попытка поставить под сомнение значимость и таких свидетельств при помощи взятого с потолка утверждения, что военнопленные не будут говорить правду на допросах. Но верно именно противоположное, и даже в советской военной историографии "показаниям военнопленных солдат, офицеров и генералов, а также перебежчиков" придавалось "существенное значение в качестве первичного источника".[40] Как советское, так и немецкое командование подтверждало правильность этого вывода. "Военнопленные являются важным источником для получения важных данных о враге", - говорится, например, в приказе командира советского 6-го стрелкового корпуса генерал-майора Алексеева и бригадного комиссара Шуликова от 22 июля 1941 г.[41] И совершенно аналогично - в приказе начальника штаба 21-й армии генерал-майора Гордова от 8 августа 1941 г.:[42] "Пленных нужно рассматривать как основной источник сведений о враге". Как показал командир 27-го стрелкового корпуса генерал-майор Артеменко в сентябре 1941 г.,[43] "эти показания были самым главным материалом, который имелся о враге... Итак, немецкий военнопленный оставался единственным надежным информационным и разведывательным материалом. Многие операции начинались лишь затем, чтобы добыть пленных". Немецкий опыт был аналогичен. И в докладе отдела иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск о разведслужбе от 6 мая 1943 г.[44] в Позене [ныне Познань, Польша] подчеркивалось, что "допросы пленных часто являются единственным и самым надежным средством, чтобы действительно выяснить суть дела". Поэтому тот, кто когда-либо производил сравнительное исследование протоколов допросов военнопленных, вновь и вновь поражается чрезвычайной содержательности этих документов.

Первое известное указание на содержание сталинского выступления находится в архивных документах от 17 июля 1941 г., когда командир 53-й стрелковой дивизии полковник Бартенев сообщил, что Сталин на банкете по случаю выпуска воспитанников военных академий в Кремле с ходу отверг тост одного генерал-майора за мирную политику и возразил: "Нет, военная политика!"[45] Шесть молодых офицеров из различных дивизий (8-я и 49-я танковые дивизии, 11-я, 32-я, 240-я мотострелковые дивизии, 290-я стрелковая дивизия) единодушно показали 20 июля 1941 г.: "На выпуске штабных офицеров из военного училища в мае сего года Сталин, в частности, сказал: "Хочет того Германия или нет, но война с Германией будет"."[46] О начальнике артиллерии 49-й танковой дивизии полковнике Любимове 6 августа 1941 г. говорится: "Пленный подтверждает прежние показания, что Сталин в начале мая на выпуске офицеров из военной академии сказал: "Война с Германией будет безусловно"."[47] Начальник оперативного отделения штаба 1-й мотострелковой дивизии подполковник Ляпин говорил 15 сентября 1941 г., что в офицерском корпусе "все рассчитывали на начало войны с Германией после того, как Сталин на приеме офицеров 1.5.41 г. в Кремле сказал, что они должны теперь постоянно рассчитывать на войну и очень хорошо готовиться к ней".[48] Хорошо информированный в целом командующий 32-й армией в октябре 1941 г. рассказывал о выступлении Сталина "незадолго до начала войны, по случаю приема выпускников военной академии", что тот подчеркнул большое техническое превосходство Красной Армии над "так называемым непобедимым германским Вермахтом" и заявил, что "неверно считать немецкую армию непобедимой. Из слов Сталина косвенно вытекало, что планировалось нападение на Германию". Кроме того, один из выпускников, старший лейтенант Курильский, 24 марта 1942 г. еще очень точно помнил речь Сталина, произнесенную 5 мая в 18:00 в зале заседаний Верховного Совета в Кремле, Москва, перед выпускниками военных академий.[49] Согласно ему, Сталин сказал: "Германский Вермахт не является непобедимым. Советская Россия имеет лучшие танки, самолеты и артиллерию, чем Германия, и в большем количестве. Поэтому мы рано или поздно будет воевать с германским Вермахтом". В поздний час Сталин поднял тост и, в частности, сказал: "Я пью именно в такое время, когда мы ведем военную политику". Хотя показания отличаются друг от друга в деталях, общим для них является одно: они уже не оставляют сомнений в подлинном смысле высказываний Сталина.

Узловые пункты сталинского выступления 5 мая 1941 г. находят подтверждение и в беседах, которые советник посольства Густав Хильгер вел 18 января 1943 г. с командующим 3-й гвардейской армией генерал-майором Крупенниковым, а 22 июля 1943 г. - с начальником артиллерии 30-й армии генерал-лейтенантом Мазановым. Крупенников,[50] который, как и Мазанов, сам не участвовал в мероприятии в Кремле, правда, считал, "что Сталин слишком осторожен, чтобы так открыто выдавать свои планы", но определенно заявил, "что Сталин годами систематически готовился к войне с Германией и развязал бы ее под подходящим предлогом не позднее весны 1942 г. ... Конечной целью Сталина является достижение мирового господства с помощью старых большевистских лозунгов об освобождении трудящихся". Напротив, Мазанов,[51] как пишет Хильгер, проявил себя "в точности информированным о речи Сталина на банкете в Кремле 5.5.1941 г. Хотя сам он на мероприятии не присутствовал, он процитировал высказывание Сталина о необходимости подготовки к наступательной войне почти дословно и затем выразил собственное убеждение, что Сталин развязал бы войну с Германией осенью 1941 г."

Итак, немцы были проинформированы довольно быстро. И уже 18 октября 1942 г. начальник отдела иностранных армий Востока в Генеральном штабе сухопутных войск, полковник Генерального штаба Гелен направил представителю министерства иностранных дел при Главном командовании сухопутных войск, ротмистру запаса фон Этцдорфу письмо,[52] к которому приложил написанные независимо друг от друга сообщения трех военнопленных советских офицеров, которые "единодушно" утверждали, что Сталин 5 мая 1941 г. на банкете в Кремле "угрожал Германии войной". Гелен подытожил содержание этих сообщений следующим образом: "1). Призыв быть готовыми к войне с Германией. 2). Высказывания о подготовке Красной Армии к войне. 3). Эпоха мирной политики Советского Союза позади. Теперь необходимо расширение Советского Союза на запад силой оружия. Да здравствует активная наступательная политика Советского государства! 4). Начало войны предстоит в не столь отдаленном времени. 5). Высказывания о больших перспективах на победу Советского Союза в войне против Германии". Гелен добавил: «Одно из трех сообщений содержит примечательное высказывание, что существующий мирный договор с Германией "является лишь маскировкой и завесой, за которой можно работать открыто"». В другом источнике полковник Генерального штаба Гелен сослался на высказывания плененных советских офицеров, согласно которым Сталин в мае 1941 г. ковал планы против Германии и говорил перед кругом офицеров, что теперь или никогда есть возможность ликвидировать капитализм, а главным противником в этой борьбе будет Германия.

Однако тревожное содержание сталинского выступления давно стало известно и широкой публике - за счет публикаций советника посольства Хильгера[53] и британского корреспондента в Москве Александра Верта[54] в послевоенные годы. И нет никакого повода сомневаться в сообщениях этих авторов, поскольку речь идет о двух совершенно разных, не связанных друг с другом личностях, которые, исходя из различных соображений, все же в существенной мере пришли к согласию. Хильгер, как он писал, опросил трех попавших в плен высокопоставленных советских офицеров, участников мероприятия в Кремле, сообщения которых совпали почти дословно, хотя они не имели возможности договориться друг с другом. Согласно им, Сталин резко отрицательно отреагировал на тост начальника военной академии имени Фрунзе, генерал-лейтенанта Хозина за мирную политику и заявил, что теперь пора кончать с этим оборонительным лозунгом, поскольку он устарел и с ним нельзя больше добыть ни пяди земли. Мол, Красная Армия должна привыкнуть к мысли, что эпоха мирной политики завершилась и настала эпоха насильственного расширения социалистического фронта. Кто не признаёт необходимости наступательных действий, тот обыватель или дурак. Согласно информации, поступившей к Верту после начала войны, Сталин заявил, что необходимо оттянуть войну с Германией до осени, поскольку для немецкого нападения тогда будет слишком поздно. Но, дескать, война с Германией "почти неизбежно" произойдет в 1942 г., причем в гораздо более благоприятных условиях. В зависимости от международной обстановки Красная Армия будет "либо ожидать немецкого нападения, либо должна захватить инициативу". Верт недвусмысленно подчеркивал, что вся его информация совпадала "в основных чертах, прежде всего в одном из важнейших пунктов" - в "убежденности Сталина, что война почти неизбежно разразится в 1942 г., причем русские должны по возможности захватить инициативу". Как будет показано, Сталин, очевидно, перенес сроки начала войны с 1942 г. на 1941 г.

Наконец, и биограф Сталина, генерал-полковник, профессор Волкогонов передал точными словами выступление Сталина, увенчавшееся "угрозами войны против Германии", тем самым уличив Безыменского во лжи и со своей стороны.[55] Согласно Волкогонову, Сталин был "на редкость откровенен и говорил многое из того, что составляло государственную тайну". Однако его язык развязала не столько искренность, сколько спиртное, согласно русской пословице: "Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке". Ведь, как сообщают свидетели, "в поздний час" он уже был сильно выпивший. Волкогонов обобщил выступление 5 мая 1941 г. следующим образом: «"Вождь" дал ясно понять: война в будущем неизбежна. Нужно быть готовыми к "безусловному разгрому германского фашизма"». "Война будет вестись на территории противника, и победа должна быть достигнута малой кровью." Однако выступление 5 мая 1941 г., в котором Сталин вскрыл свои агрессивные намерения, означало лишь продолжение речи "товарища Сталина" от 13 января 1941 г. перед высокими войсковыми командирами и еще одной речи от 8 января 1941 г. перед высокими офицерами ВВС; обе были произнесены в ЦК и уже выдавали совершенно аналогичные мысли. Из захваченного дневника погибшего под Лохвицей майора НКВД (соответствует званию генерал-майора) Мурата из штаба 21-й армии можно почерпнуть некоторые их узловые положения.[56] Согласно записям, Сталин говорил о "культурном противнике" (то есть, в соответствии с тогдашней терминологией руководства Красной Армии, о Германии) и о "наступательных операциях", которые могут начаться, если иметь двукратное превосходство. "Двойное превосходство есть закон, более сильное еще лучше, - говорил Сталин 13 января 1941 г. - Игра приближается к военным действиям." "Если 5000 самолетов всё разрушат, то можно попытаться пойти через Карпаты." Весной 1941 г. в центре советских планов не раз оказывались Балканы. И то, как приблизительно задумывались эти действия, вскоре раскрыл советский полпред в Белграде.[57] "СССР отреагирует лишь в подходящий момент, - говорилось в его докладе весной 1941 г. - Воюющие державы все больше распыляют свои силы. Поэтому СССР выступит против Германии неожиданно. При этом СССР пересечет Карпаты, что послужит сигналом к революции в Венгрии. Из Венгрии советские войска вторгнутся в Югославию, пробьются к Адриатическому морю и отрежут Балканы и Ближний Восток от Германии."

Сталин и советское руководство во все большей мере получали донесения о "нежелании немецкого народа вести войну", о "дезертирстве в немецкой армии", о "пораженческих настроениях в Вермахте".[58] "Если Германия бросится в войну с СССР, - говорили, якобы, немецкие солдаты, - то она будет разбита." И еще: "Мы не хотим воевать, мы хотим домой". С "нарастанием пролетарских течений в Германии", казалось, вызревает тот "революционный кризис", о котором, как передает атмосферу в Москве сталинский биограф Волкогонов, "писала печать, вещало радио, утверждали теоретики". Генерал-полковник Волкогонов ссылается на распространенную тогда в Москве книгу "Первый удар" Шпанова,[59] отражавшую царившее в целом в Советском Союзе мнение, что "после сокрушительного удара Красной Армии в фашистской Германии на второй день вспыхнет восстание против нацистского режима". Для советской теории показательно, что такой "сокрушительный удар" не предполагал, например, немецкого нападения, а мог быть нанесен в любое время по собственному усмотрению. Академик Варга, особый любимец Сталина, заявил в своем выступлении в Военно-политической академии имени В.И. Ленина 17 апреля 1941 г., что как только в результате войны возникнет "революционный кризис", а "буржуазная власть" будет ослаблена и "пролетариат захватит власть в свои руки", "то Советский Союз должен будет пойти и пойдет на помощь пролетарской революции в других странах". "Советский народ не забывает о своем интернациональном долге перед мировым пролетариатом и всеми трудящимися капиталистических стран", - провозгласила "Советская Украина" уже 21 января 1941 г.[60] Стремление раздуть "пожар мировой революции" сочеталось здесь, как мы еще убедимся в другом месте, с советской жаждой завоеваний, прикрытой пропагандистским одеянием революционно-освободительной войны.

На этом фоне следует оценивать и выступление товарища Сталина на выпуске слушателей академий Красной Армии в Кремле 5 мая 1941 г., как оно передано в упомянутой "Краткой записи".[61] Подлинная цель рассуждений Сталина состояла в том, чтобы донести до выпускников и командного состава армии убежденность, что германский Вермахт не является непобедимым и может быть теперь разгромлен Красной Армией. Ведь та настолько изменилась за последние 3-4 года в отношении боевой техники танков, артиллерии и авиации, что вы, товарищи, "теперь вернетесь в ее ряды и не узнаете армии".

Решающим был не тот выделенный Безыменским пассаж сталинской речи (хотя и важный сам по себе), что "теперь наша армия насчитывает 300 дивизий", а то, что Сталин затем доверительно добавил[62] и о чем умалчивает Безыменский, а именно, что "из общего количества дивизий 1/3 - механизированные дивизии" и "из 100 дивизий 2/3 танковые дивизии и 1/3 мотострелковые дивизии", которые по вооружению и оснащенности также уже соответствовали немецким танковым дивизиям. Тем самым многократное превосходство, которого требовал Сталин 13 января 1941 г., однозначно имелось в наличии в танковом секторе, имевшем решающее значение для наступательных операций. Красная Армия обладала громадной боевой мощью бронированных ударных сил, которая позволяла ей вести обширные наступательные операции. То, что позднее выявились изъяны, например, в отношении командования механизированных корпусов, не имело значения для решений, принятых до 22 июня 1941 г.

Аналогичным образом обстояло дело в области авиации. "Мы имеем, - говорил Сталин, - в достаточном количестве и производим в массовом порядке самолеты, достигающие скорости 600-650 километров в час. Это первоклассные самолеты. В случае войны эти самолеты будут задействованы в первую очередь." Напротив, как сообщал Сталин, немецкая армия "не имеет ни в отношении танков, ни в отношении артиллерии, ни в отношении самолетов ничего особенного". "Германская армия утратила вкус к дальнейшему улучшению военной техники", "кроме того, в германской армии возникли хвастливость, самоуспокоенность, зазнайство. Военная теория не прогрессирует, военная техника отстает не только от нашей, но Германию начинает обгонять в отношении авиации даже Америка".

Безыменский утаивает важнейший фрагмент мероприятия в Кремле, который передан в "Краткой записи" и представляет собой необычайное событие. Когда один генерал-майор танковых войск в поздний час провозгласил на банкете тост за мирную сталинскую внешнюю политику, произошло нечто неожиданное. Сталин поднялся в третий раз, чтобы выговорить генералу за его благожелательные слова, - доказательство того, что тот затронул решающий вопрос. Сталин сказал:

"Разрешите внести поправку.

Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика - дело хорошее. Мы до поры, до времени проводили линию на оборону - до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы.

А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны - теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия - армия наступательная".

Итак, военные угрозы Сталина в отношении Германии 5 мая 1941 г., о которых сообщали вышеупомянутые офицеры всех рангов, находят в "Краткой записи" недвусмысленное отражение, как, впрочем, и воля Сталина к ведению наступательной войны. Это подтверждается писателем В.В. Вишневским, который, как сообщил в 1995 г. Валерий Данилов, 13 мая 1941 г. "с солдатской прямотой" записал в своем дневнике следующие слова о сталинском выступлении 5 мая 1941 г.: "Речь имеет громадное значение. Мы начинаем идеологическое и фактическое наступление... А я ясно вспоминаю прогноз о том, что мы начнем борьбу с Германией - мы поведем грандиозную борьбу против фашизма, против опасного воинственного соседа - во имя революционизации Европы, а также Азии. Грядет наш поход на запад, грядет возможность, о которой мы давно мечтали".[63] Поскольку западногерманская историография новейшей истории всегда утверждала, что нигде не просматривается политическая воля Сталина к нападению, то укажем на то, что имеются и другие доказательства. Александр Некрич, изучавший в последние годы в Москве личные документы ближайших доверенных лиц Сталина - Калинина, Жданова, Щербакова, Берии и других, обращает наше внимание на эти доказательства. Согласно ему, в Политбюро никогда не было ни малейшего сомнения в том, что Советский Союз в подходящий момент начнет наступательную войну против Германии. Политическую цель Советского Союза усматривали в этих кругах в сужении "капиталистического мира" и в расширении "зоны социализма", которая отождествлялась с СССР. В этой связи процитируем Жданова, члена Политбюро и председателя комитета по внешней политике Верховного Совета СССР. В ноябре 1940 г., когда Молотов донес свою "Соммацию" до Берлина, Жданов в секретной речи в Ленинграде перед избранной аудиторией,[64] ссылаясь на Сталина, заявил цинично и с грубой откровенностью, что дело за тем, чтобы "расширить позиции социализма, как только для этого представится возможность". Он, в частности, сказал: "Последний год мы следовали этой практике и, как вы знаете, результатом было расширение социалистической территории Советского Союза... Всем вам понятно, по каким линиям должны продолжать развиваться дела в дальнейшем (Смех)... Наш нейтралитет необычен: мы не воюем и приобретаем некоторые территории (Смех в зале). Необходима сила, чтобы поддерживать этот нейтралитет... Мы должны быть достаточно сильны, чтобы защищать позиции социализма как дипломатическим, так и военным путем". Захватнические планы нашли почти неприкрытое выражение, когда Жданов призвал своих высокопоставленных слушателей "не терять ни дня, ни часа для усовершенствования боевой техники, военной организации и при этом учитывать опыт современного наступления всеми методами и средствами атаки". "Жданов говорил исключительно о наступательных действиях, - отмечает Александр Некрич, - и ни словом об оборонительной стратегии."

20 мая 1941 г., через 15 дней после воинственного сталинского выступления перед выпускниками военных академий Красной Армии, в котором в понятной для всех форме он охарактеризовал Германию как врага, через 5 дней после того, как Сталин одобрил план Генерального штаба Красной Армии по ведению наступательной войны с Рейхом, о чем еще будет идти речь, Калинин, председатель Президиума Верховного Совета СССР и тем самым глава Советского государства, один из самых преданных сообщников Сталина, подписавший и приказ о расстреле 14700 польских офицеров и 11000 видных польских гражданских лиц, произнес секретную речь перед партийными и комсомольскими функционерами аппарата Верховного Совета.[65] В этой компрометирующей речи Калинин раскрыл некоторые основные идеи политики и стратегии Советского Союза.

Конечно, концепция сталинской доктрины 1925 года, сводящаяся к тому, чтобы в случае взаимного исчерпания сил капиталистических государств вступить в войну со свежими силами и в конце продиктовать собственные условия, в 1940 г. была поначалу перечеркнута. Однако, настраивал Калинин партийные кадры на новый курс своего повелителя, коммунисты должны заниматься не вопросами обеспечения мира, а "прежде всего интересоваться вопросом о том, какую выгоду может извлечь коммунистическая партия из событий, которые происходят только раз в 50 лет". Настоящие марксисты должны понимать, сказал буквально Калинин: "фундаментальная идея марксистского учения состоит в том, чтобы извлекать из чудовищных конфликтов, происходящих среди человечества, максимально возможную выгоду для коммунизма". Коммунисты, говорил Калинин, должны поэтому поощрять конфликты, "если имеется шанс на успех" и если они обещают особые преимущества и возможности. "Самый лучший путь для укрепления марксизма, - гласил вывод, - состоит в том, чтобы изучать военные вопросы, а еще лучше для него - сражаться с оружием в руках." "Война - это очень опасное дело, сопряженное со страданиями, - добавил он затем, - но в момент, когда возможно распространение коммунизма, не следует упускать из вида войну." Калинин выразил свое удовлетворение по поводу того, что Советскому Союзу удалось "немного расширить зону коммунизма, причем относительно малыми жертвами". И он добавил, что расширение зоны коммунизма должно быть продолжено, "даже если это потребует больших усилий". Основные положения речи Калинина были обобщены в тезисной форме начальником его секретариата Кретовым.[66] Так, тезис № 10 гласил: "Капиталистический мир, наполненный страшными ужасами, может быть уничтожен только раскаленной докрасна сталью священной революционной войны".

Весь дух этой речи главы государства от 20 мая 1941 г. был нацелен, согласно Александру Некричу, не на защиту страны, а на завоевания, на "усиление мощи коммунизма", которое, как выразился Калинин, "возможно, станет решающим для всего последующего хода исторических событий". Надо ли было выражать агрессивные намерения в атмосфере мая 1941 года более ясно, чем Калинин, воскликнувший в заключение "под бурные аплодисменты" аудитории: "Армия должна помнить: чем скорее начнется схватка, тем лучше!"? "Война начнется в тот момент, когда будет возможно распространить коммунизм", - повторил он 5 июня 1941 г. в докладе перед слушателями Военно-политической академии имени В.И. Ленина.[67]

Наряду с другими членами Политбюро, например, с Щербаковым, в мае-июне 1941 г. вновь и вновь пропагандировал агрессивную сталинскую политику и Жданов. Так, в речи перед специалистами кино 15 мая 1941 г.[68] он призвал "воспитывать народ в духе активного, боевого, воинствующего наступления". "Если нам позволят обстоятельства, - открыто добавил он, - то мы еще дальше расширим фронт социализма." Но расширение "фронта социализма" на запад, как отмечает Никитин, было возможно лишь после предварительного разгрома Германии. На возглавляемом Ждановым совещании Главного военного совета Красной Армии 7 июня 1941 г. на заданную Сталиным тему "Задачи политической пропаганды Красной Армии в ближайший период" Жданов вновь провозгласил со всей откровенностью: "Мы стали сильнее. Мы может ставить перед собой более активные задачи. Войны против Польши и Финляндии не были оборонительными войнами. Мы уже встали на путь наступательной политики".[69]

События 5 мая 1941 г. и, как будет показано, 15 мая 1941 г. находятся в неразрывной связи с речами Жданова и Калинина того периода. Ведь они безжалостно разоблачают, что Сталин заботился вовсе не о сохранении мира и укреплении Советского государства, как по-прежнему утверждает сталинистская пропаганда и апологетика, а что он прилагал все усилия в военном и политико-пропагандистском плане, чтобы развязать захватническую войну.

Примечания

[1]. Topitsch, 1993, Stalins Krieg, S. 39 f.

[2]. Nekrich, Past Tense, S. 14 ff. См. также: Дорошенко, Сталинская провокация.

[3]. Daschitschew, Der Pakt der beiden Banditen.

[4]. Hosoya, The Japanese-Soviet Neutrality Pact, S. 310 ff.

[5]. Никитин, Оценка советским руководством, с. 143.

[6]. Когда Карл Густав Штрём в газете "Вельт" 16.7.1996 г. опубликовал верное сообщение о содержании речи Сталина от 19.8.1939 г., международная сталинская апологетика тотчас ощутила вызов для себя. Слово взял один из ее глашатаев, профессор Габриель Городецкий, руководитель института Каммингса (Cummings) по российской истории Тель-Авивского университета, который принадлежал также к организаторам конференции, проведенной 31 января - 3 февраля 1995 г. в Москве и преследовавшей целью спасти для современности оказавшуюся под угрозой сталинскую версию. Городецкий поместил на страницах "Вельт" 31.8.1996 г. контрстатью, в которой утверждал, что текст речи Сталина от 19.8.1939 г. - это фальшивка французских спецслужб, но с содержательной стороны тотчас запутался в таких противоречиях, что его аргументация разваливается сама собой. Ведь здесь он назвал точной датой изготовления французской фальшивки 23 декабря 1939 г., упустив при этом из вида, что Сталин опубликовал свое опровержение в "Правде" еще 30 ноября 1939 г., т. е. за 23 дня до этого, а потому текст сталинской речи должен был стать известным во Франции уже гораздо раньше. Другой серьезный недосмотр, подрывающий все доверие к Городецкому, состоит в том, что он утверждает, будто секретный дополнительный протокол вообще обсуждался лишь в конце сентября 1939 г., во время второго визита Риббентропа в Москву, хотя уже у Вернера Мазера (Maser, Der Wortbruch, S. 48 f.) напечатано факсимиле полного текста "Секретного Дополнительного Протокола" о территориальных аннексиях, подписанного Молотовым и Риббентропом в Москве 23.8.1939 г. Городецкий путает секретный дополнительный протокол к Договору о ненападении от 23.8.1939 г. с секретным дополнительным протоколом к Договору о дружбе и границе от 28.9.1939 г., что для специалиста уже несколько странно и едва ли простительно. Какой дефицит доказательств испытывают сегодня сталинские апологеты и к каким методам они прибегают в своей растерянности, демонстрирует и Г.-Э. Фолькман (Volkmann), выступая в еженедельнике "Die Zeit" 3.6.1997 г. в качестве "научного руководителя Исследовательского центра Бундесвера по военной истории". В этой роли он начинает статью на целую страницу по поводу "легенды о превентивной войне" с нападок на бывшего генерального инспектора Бундесвера генерала Хайнца Треттнера, чтобы затем продемонстрировать, что сам он не знаком ни с достаточно многочисленными немецкими и советскими первоисточниками, ни с состоянием международных исследований. За скудостью аргументов он пытается доказать, что агрессию планировал Гитлер, что вообще уже не является предметом современных исследований. Наука, напротив, занимается захватнической войной, готовившейся Сталиным, которого Гитлер опередил в основном по случайности. Неквалифицированная статья Фолькмана вызывает вопрос, не предпринята ли и здесь попытка ввести в заблуждение по идеологическим мотивам или налицо просто незнание. Фолькмана, который по любому поводу умаляет роль ленинско-сталинской деспотии, характеризуют также Рюдигер Проске (Proske, Wider den Mißbrauch der Geschichte, S. 16, S. 34, S. 61) и профессор, доктор права Герхард Айзельт (Eiselt, Die historisch-politische Auseinandersetzung).

[7]. О лживом сообщении. - Текст сталинского опроверждения из "Правды" за 30.11.1939 г. и некоторые другие документы я получил от господина д-ра Михаэля Гютербока (Güterbock; Берлин), которого я здесь сердечно благодарю.

[8]. Suworow, Der Tag M, S. 76 f.

[9]. Бушуева, "Проклиная - попробуйте понять...", с. 232-233.

[10]. Дорошенко, Сталинская провокация Второй мировой войны, с. 17.

[11]. Для автора опубликованное в сборнике материалов конференции в Новосибирске содержание речи Сталина, известное с 1939 г. и подтвержденное всем дальнейшим развитием, являлось открытием настолько мало, что он сначала даже колебался, следует ли распространять в Германии текст, присланный ему госпожой д-ром И.В. Павловой в мае 1995 г., как она, собственно, желала. То, что запоздало пущенная им в обращение речь Сталина вызвала затем в ФРГ настоящую сенсацию, явилось сюрпризом не в последнюю очередь потому, что тем самым выявилось, насколько же недостаточными должны быть познания о Сталине здесь в стране даже в заинтересованных кругах.

[12]. Kopelew, Freie Dichter und Denker.

[13]. Khrushchev's Secret Tapes, S. 44.

[14]. Известия, 1.11.1939.

[15]. Никитин, Оценка советским руководством, с. 128 и след.

[16]. Переписка В.М. Молотова с И.В. Сталиным.

[17]. Wasilewska, in: Archiwum Ruchu Robotniczego, S. 339-432.

[18]. Hoffmann, Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs, S. 62 f., S. 75.

[19]. Kirsin, Die sowjetischen Streitkräfte.

[20]. Полубояров, Крепче брони.

[21]. Шлыков, И танки наши, с. 122.

[22]. Филиппов, О готовности Красной Армии, с. 16.

[23]. BA-MA, RH 2/2092, 9.9.1943.

[24]. Иссерсон, Развитие теории, с. 60.

[25]. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 23, с. 189.

[26]. Hoffmann, Die Angriffsvorbereitungen der Sowjetunion 1941, S. 370 (рус.: Хоффман, Подготовка Советского Союза к наступательной войне. 1941 год, с. 20-21); см. также: derselbe, Stalin wollte den Krieg, in: Frankfurter Allgemeine Zeitung, 16.10.1986. А.Н. Мерцалов и Л.А. Мерцалова поместили в сталинистском "Военно-историческом журнале" (Виж), 1994, № 5, с. 84, публицистический выпад против автора "Подготовки Советского Союза к наступательной войне", основанный на политических симпатиях и антипатиях. Повторенный в книге "Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?" (Между двумя крайностями, с. 43 и след.) полемический выпад гвардии полковника, профессора д-ра А.Н. Мерцалова и профессора д-ра Л.А. Мерцаловой, объясняющийся пристрастием авторов и направленный в целом против научных выводов "Хоффмана - Гиллессена - Суворова", находит в ведущих статьях указанной книги достаточное опровержение. Супружеской чете Мерцаловых следовало бы настоятельно порекомендовать внимательное прочтение настоящей книги "Сталинская истребительная война". Как показывает Вольфганг Штраус (Strauss) в своей статье "Сталинская истребительная война против собственного народа" (Stalins Vernichtungskrieg gegen das eigene Volk), супружеская чета авторов А. и Л. Мерцаловых в своей работе "Сталинизм и война", М., 1998, похоже, действительно пришла к новым взглядам и выводам.

[27]. BA-MA, RH 21-3/v. 437, 25.4.1941.

[28]. Ebenda, 26.6.1941.

[29]. BA-MA, RH 21-1/472, 4.8.1941.

[30]. Ebenda, 6.8.1941.

[31]. BA-MA, RH 24-8/127, 16.9.1941.

[32]. BA-MA, RH 21-1/481, 3.1., 4.1.1942.

[33]. BA-MA, RH 24-3/136, 10.10.1941.

[34]. BA-MA, RH 21-1/473, 11.10.1941.

[35]. BA-MA, R 6/77, 14.12.1941; Hoffmann, Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion, S. 734.

[36]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 13, 30.9.1941.

[37]. BA-MA, RH 24-48/200, 17.8.1941.

[38]. Имелся в виду С.Н. Жиленков, высокопоставленный функционер в московском партийном аппарате, в Красной Армии - сначала армейский комиссар, затем командующий 32-й армией, который под Вязьмой в октябре 1941 г. попал в немецкий плен, там, не будучи опознанным, являлся шофером в 252-й пехотной дивизии, пока не был разоблачен в мае 1942 г. Жиленков был в звании генерал-лейтенанта Власовской армии начальником Главного управления пропаганды КОНР, см.: BA-MA, RH 21-3/782; Hoffmann, Die Geschichte der Wlassow-Armee, S. 360.

[39]. Безыменский, Что же сказал Сталин 5 мая 1941 года?

[40]. Kusnezowa, Selesnjow, Der politisch-moralische Zustand, S. 600.

[41]. BA-MA, RW 2/v. 158, 22.7.1941.

[42]. Ebenda, 8.8.1941.

[43]. BA-MA, RH 21-1/473, September 1941.

[44]. BA-MA, RH 2/2092, 6.5.1943.

[45]. BA-MA, RH 21-2/v. 648, 17.7.1941.

[46]. BA-MA, RH 21-1/471, 20.7.1941.

[47]. BA-MA, RH 21-1/472, 6.8.1941.

[48]. BA-MA, RH 24-8/127, 15.9.1941.

[49]. BA-MA, RH 21-2/708, 24.3.1942.

[50]. PAAA, Handakten Etzdorf, Bd. 24, 18.1.1943.

[51]. Ebenda, 22.7.1943.

[52]. Ebenda, 18.10., 22.10.1942.

[53]. Hilger, Wir und der Kreml, S. 307 f.

[54]. Werth, Russia at War, S. 122 f.

[55]. Волкогонов, Триумф и трагедия, с. 55-57, 63-64, 117, 124-128, 136 и след., 154-155.

[56]. BA-MA, RH 24-24, 335, 24.9.1941.

[57]. BA-MA, RW 4/v. 889, СССР - действительный поджигатель войны и агрессор!

[58]. Hoffmann, Die Angriffsvorbereitungen der Sowjetunion, S. 372 f.

[59]. Хоффман, Подготовка Советского Союза к наступательной войне, с. 22.

[60]. Советская Украина, 21.1.1941.

[61]. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, Москва, Краткая запись выступления тов. Сталина на выпуске слушателей академий Красной Армии в Кремле 5 мая 1941 г. (Семенов К.).

[62]. См. прим. 39.

[63]. Данилов, Готовил ли Генеральный Штаб..., с. 91.

[64]. Nekrich, Pariahs, Partners, Predators, S. 230 f.

[65]. Nekrich, A Wise Design, S. 2-7; derselbe, Pariahs, Partners, Predators, S. 231 f.

[66]. Ebenda, S. 233.

[67]. Никитин, Оценка советским руководством, с. 138.

[68]. Там же, с. 140.

[69]. Киселев, Упрямые факты начала войны, с. 78; Петров, О стратегическом развертывании, с. 68; Невежин, Выступление Сталина 5 мая 1941 г., с. 158.


Глава 2.
22 июня 1941 года. Гитлер упреждает Сталина своим нападением

Сталин 5 мая 1941 г. официально потребовал идейно-пропагандистской переориентации Красной Армии на идею наступления и превознес большое превосходство Красной Армии, но не коснулся вопроса собственно оперативной подготовки наступательной войны против Германии, что перед аудиторией, собранной в Кремле, было и не вполне уместно. Однако военная подготовка давно началась. Так, Красная Армия, как вынужден признать Жуков, позднее - начальник Генерального штаба и маршал Советского Союза,[1] уже в 1940 г., то есть задолго до немецкого развертывания, начала занимать наступательные позиции в уязвимых фронтальных выступах под Белостоком и Львовом. Совещание высшего командования Красной Армии под председательством наркома обороны, маршала Советского Союза Тимошенко в декабре 1940 г. приняло решение вести будущую войну как наступательную. В январе 1941 г. двое крупных штабных маневров высшего командного состава Красной Армии, также под руководством наркома обороны и частично в присутствии Сталина и некоторых членов Политбюро,[2] дали первую информацию по ведению наступательной войны против Германии. Обыгрывалось, во-первых, наступление крупных советских сил с территории Прибалтики для захвата Восточной Пруссии и Кёнигсберга, во-вторых - наступление подавляющих сил из района Бреста через Карпаты в юго-западном ударном направлении для захвата Южной Польши, Словакии и Венгрии. Показательно, что как советская военная историография, так и мемуарная литература либо вообще не касаются этих стратегических плановых игр, проведенных 2-6 и 8-11 января 1941 г., либо затрагивают их лишь вскользь,[3] что может быть расценено как указание на то, что на первом плане этих мероприятий находились не оборонительные меры, а наступательные действия.

Затем, через 10 дней после изречения Сталиным своих военных угроз, 15 мая 1941 г. начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков передал "председателю Совета Народных Комиссаров СССР товарищу Сталину" в присутствии наркома обороны маршала Тимошенко подписанный ими обоими план наступательной войны против Германии под безобидным названием: "Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками". Заместитель начальника оперативного отдела Генерального штаба генерал-майор Василевский от руки переписал начисто этот документ, из-за строжайшей секретности подготовленный лишь в одном экземпляре, и лично передал его Жукову в кремлевской приемной Сталина. Первый заместитель начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Ватутин карандашом подчеркнул необходимые места и внес редакционную правку.

Этот план наступательной войны против Германии, который кандидат исторических наук, полковник Валерий Данилов,[4] при содействии университетского доцента, д-ра Хайнца Магенгеймера[5] из венской Академии национальной обороны, опубликовал в авторитетном журнале "Österreichische Militärische Zeitschrift" и подробно прокомментировал, представляет собой квинтэссенцию еще нескольких проектов, разработанных Генеральным штабом весной 1941 г. для нападения на Германию. Среди них назовем:

1) стратегический план развертывания Вооруженных Сил СССР на случай войны с Германией от 2 марта 1941 г.;

2) предусмотренный оперативный план на случай войны с Германией, на который ссылался документ от 15 мая 1941 г.;

3) уточненный план развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке от 11 марта 1941 г., который, согласно генерал-полковнику Волкогонову,[6] также был подготовлен при участии генерал-майора Василевского и представлен Сталину маршалом Тимошенко и генералом армии Жуковым.

Данилов цитирует краткое так называемое "наступательное кредо" из плана Генерального штаба от 15 мая 1941 г., которое идентично по содержанию одноименному (без текстуального добавления "на случай войны с Германией и ее союзниками") документу от 15 мая 1941 г., опубликованному Волкогоновым; правда, если следовать Волкогонову, речь шла лишь о записке Жукова Сталину, то есть, возможно, о кратком ориентирующем сопроводительном письме. Во всяком случае, "наступательное кредо" плана Генерального штаба от 15 мая 1941 г. совпадает по содержанию с "Соображениями по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза", которые в сокращенном виде опубликовал полковник Карпов в журнале "Коммунист Вооруженных Сил" в 1990 г. и которые в 1991 г. были представлены как наступательный план Жукова в еженедельнике "Шпигель" с многозначительным подзаголовком: "Как начальник Генерального штаба СССР в мае 1941 г. хотел опередить Гитлера".[7]

Заслуга полковника Данилова состоит в том, что он полностью опубликовал и обстоятельно прокомментировал советский наступательный план, представив при этом очень доказательные детали военных приготовлений. План Генерального штаба от 15 мая 1941 г. впитал основы сталинского выступления перед выпускниками военных академий и средствами Генштаба практически превратил высказывания от 5 мая 1941 г. в руководство к оперативным действиям. Составление этого наступательного плана и его презентация 15 мая 1941 г. автору требования о том, что теперь необходимо "перейти к военной политике наступательных действий", означали в высшей степени официальный шаг Генерального штаба Красной Армии, который в условиях сталинского режима мог быть предпринят только по указанию самого Сталина. Данилов с полным правом подчеркивает, "что оперативные документы такой важности" могли составляться "исключительно по указанию Сталина, на основе выдвинутых им военно-стратегических концепций". Любая собственная инициатива в вопросах такой значимости была исключена, поскольку она могла быть истолкована как групповой протест против "линии партии", то есть против Сталина, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разумеется, это тем более относилось к наркому обороны и начальнику Генштаба, и именно Жуков, вспоминая о "Большой чистке", однажды разъяснил, чтó означало бы оппонировать линии Сталина и ковать самовольные планы.

Сталин не любил подписывать документы судьбоносного содержания. Но сам генерал-полковник Волкогонов не оставил сомнений в том, что Сталин принял к сведению план Генерального штаба от 15 мая 1941 г., и 29 июня 1990 г. заявил в Исследовательском центре по военной истории во Фрайбурге, что Сталин снабдил его своей "монограммой".[8] Согласно Александру Некричу, "Сталин желал осуществления плана, но не хотел пачкать собственных рук".[9] Но ведь так Сталин действовал в решающих вопросах всегда. Кроме того, в "Президентском архиве" (бывшем архиве Политбюро ЦК) в Москве был обнаружен необычный документ - текст интервью, подготовленного 20 августа 1965 г. маршалом Василевским, с одобрительной пометкой Жукова, из которого вытекает, «что Сталин полностью одобрил важнейшие тезисы "Соображений"». Тимошенко и Жуков должны были получить согласие Сталина, так как они немедленно приступили к реализации плана, осуществив, как считает и Валерий Данилов, "широкомасштабную подготовку" к наступательной войне с Германией.

Наконец, даже генерал-полковник Горьков в своем предисловии к интервью маршала Василевского уже не может не признать, что наступательный план Генерального штаба Красной Армии очень быстро, в течение 9 дней, 24 мая 1941 г. стал предметом обсуждения совещания на уровне высшего руководства в присутствии Сталина.[10] То, что это совещание в Кремле действительно являлось мероприятием первого ранга, показывает и участие первого заместителя председателя Совета Народных Комиссаров и народного комиссара иностранных дел Молотова, а также Тимошенко, Жукова, Ватутина, начальника Главного управления ВВС Красной Армии Жигарева, далее командующих войсками пяти приграничных военных округов, генералов Попова, Кузнецова, Павлова, Кирпоноса, Черевиченко, членов их Военных советов и других ведущих офицеров их структур.[11]

На основе детальных исследований полковник Киселев приходит к выводу, что Сталин, хотя он прямо не одобрил наступательный план от 15 мая 1941 г. (что было в его духе), все же принял его.[12] "Одно из важнейших указаний на справедливость этого предположения состоит в том, - отмечает он, - что меры, о которых ходатайствовало верховное командование в документе от 15 мая, и были осуществлены." "Перечисленные в "Соображениях по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза" от 15 мая 1941 г. меры, - как подытоживает Киселев, - начали претворяться в жизнь, что без разрешения политического руководства, т. е. Сталина, не было бы возможно." Михаил Мельтюхов воспринял эти результаты исследования и защитил их от искажающей идеологической критики.[13] "Поэтому невозможно, - пишет он, - не согласиться с В. Киселевым и В. Даниловым, что план от 15 мая был одобрен советским руководством, т. к., как сказано выше, предложенные в нем меры, насколько можно проследить, осуществлялись в мае-июне. Вследствие этого мнение В. Данилова, В. Киселева и Б. Петрова о том, что Красная Армия сформировала наступательную группировку, представляется вполне обоснованным."

Аргумент, выдвинутый генерал-полковником Горьковым[14] и другими сталинскими апологетами, что наступательный план Генерального штаба Красной Армии от 15 мая 1941 г. следует расценивать как "оборонительный", поскольку не существовало дополнительного политического плана по оккупации занимаемых территорий, также лишен всякого основания. Так, например, возражает против него компетентный американский историк, профессор Ричард К. Раак:[15] "Где-то, на каком-то уровне должно было вестись и другое планирование, касающееся определенных политических результатов от успешного вторжения в соответствии с планом, о котором сообщил Горьков". Для Раака "отсутствие дополнительного советского планирования немыслимо", и, как подчеркивает также Виктор Суворов, то обстоятельство, что подобный план не найден, не является контраргументом, поскольку в Москве, как учит и Катынское дело, всегда находят лишь те документы, которые там как раз желают найти. Ведь в конечном итоге, с 1939 г., удалось аннексировать почти с ходу и огромные территории Польши, Финляндии, прибалтийских республик и Румынии.

Суворов разъясняет, что подготовка Красной Армии к "освободительным походам" 1939 и 1941 гг. протекала по одной и той же схеме.[16] Как уже было в 1939 г., так и в связи с запланированной "освободительной войной" 1941 года, с целью осуществления советизации при Военных советах из избранных высоких партийных функционеров создавались группы особого назначения (осназ), существование которых позднее замалчивалось. Однако из официальной работы Института военной истории о 18-й армии, которая прошла сквозь все цензурные органы, можно почерпнуть, что, наряду с другими партийными функционерами, перед началом войны такой группе осназа был придан и будущий генеральный секретарь Брежнев. Ведь на странице 11 этой работы можно прочесть: "До середины сентября 1941 г. Леонид Ильич принадлежит к группе особого назначения при Военном совете Южного фронта".[17] Суворов видит в этом вынужденное признание того, что в 1941 г. готовилась большевизация оккупируемых территорий и что, наряду с наступательным планом Генерального штаба Красной Армии от 15 мая 1941 г., должны были существовать и соответствующие политические планы.

В чем же состояли детали плана Генерального штаба? Вышеупомянутое краткое "наступательное кредо" гласило следующее:

"Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить (это слово Ватутин подчеркнул дважды) нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это и разбить немецкую армию (последнее зачеркнуто), считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить (слово дважды подчеркнуто Ватутиным) противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск".

Как заметил внимательный наблюдатель Пурре (Pourray), если Генеральный штаб опасался, что немцы могут "упредить" Красную Армию, то на русской стороне уже должно было начаться нечто, что вообще могли опередить немцы.

Первой стратегической целью, согласно плану Генерального штаба, был разгром главных сил немецкой армии южнее линии Брест - Демблин и выход к 30-му дню на рубеж Остроленка - р. Нарев - Лодзь - Крейцбург - Оппельн [ныне соответственно Ключборк и Ополе, Польша] - Ольмютц [ныне Оломоуц, Чехия]. Последующей стратегической целью было наступления из района Катовице в северном или северо-западном направлении, чтобы разгромить также силы левого немецкого крыла и овладеть территорией всей Польши и Восточной Пруссии. Главный удар должен был наноситься силами Юго-Западного фронта из Львовского выступа, чтобы отрезать немецкую армию от ее южных союзников. Одновременно было запланировано окружить и разбить немецкую группировку в районе Люблин - Радом правым крылом Юго-Западного фронта во взаимодействии с левым крылом Западного фронта, наступающим из Белостокского выступа в направлении Варшава - Демблин. Против Финляндии и Восточной Пруссии - очевидно, результат январских штабных маневров, - как и против Румынии и Венгрии, должна была сначала вестись активная оборона, а затем должно было последовать наступление на юге из районов Черновиц и Кишинева против Румынии для занятия Ясс и разгрома левого крыла румынской армии.

В одном узловом пункте план Генерального штаба от 15 мая 1941 г. означал отход от прежней доктрины: намечалось уже не ответить на вражеское нападение уничтожающим ударом, а Красная Армия должна была уничтожающим ударом упредить вражеское нападение, которое, правда, в этот момент было еще чисто гипотетическим, так как бронированные ударные силы германской Восточной армии вообще стали развертываться у восточной границы лишь с 3 июня 1941 г. Поскольку этот мощный уничтожающий удар был предназначен для того, чтобы положить начало "военной политике наступательных действий", которую 5 мая 1941 г. потребовал проводить Сталин, и, как признал Калинин 20 мая 1941 г., речь в действительности шла о политических целях, о "распространении зоны коммунизма", то есть о распространении власти Советского Союза, то здесь готовилась чисто агрессивная и захватническая война, а не превентивная война, подобно тому, как агрессивную войну планировал Гитлер, хотя и по другим мотивам.

Это справедливо независимо от того, что в качестве предлога было использовано немецкое развертывание и при этом также оказалось необходимым временно прикрыть подготовку к нападению, стягивание и развертывание частей Красной Армии местной обороной. Успех запланированного широкомасштабного и внезапного наступления против войск Вермахта предполагал принятие некоторых мер, на которых настаивал Генеральный штаб Красной Армии 15 мая 1941 г.

1. Под видом учений солдат Красной Армии нужно было произвести скрытое отмобилизование войск.

2. Под видом выхода в лагеря нужно было произвести сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного командования.

3. Авиация должна была скрытно сосредоточиться на полевых аэродромах, и сразу же следовало начать развертывание авиационного тыла.

4. Далее, под видом учебных сборов и тыловых учений должны были быть развернуты и тыловые службы.

Эти требования в существенных чертах соответствовали новым оперативным и тактическим принципам Красной Армии, на которые своевременно обратили внимание и немцы. С весны 1941 г. немецкая сторона зарегистрировала в советской военной литературе "далеко идущие исследования" о "начальной фазе современной войны". Все эти исследования, как говорится в сводке командования немецкой 18-й армии от 15 апреля 1941 г.,[18] приводили к выводу, что современные войны будут начинаться "с "вползания" в войну, без официального объявления войны, при постепенной и - вплоть до окончательного начала военных действий - замаскированной мобилизации". Моторизованные силы и кавалерия должны были сосредоточиваться в "учебных военных лагерях и при маневрах" и "в кратчайшее время использоваться в качестве армии вторжения". Цель "внезапного развязывания войны" - "перенести военные действия на территорию противника и с самого начала кампании захватить инициативу". Встает вопрос, в какой степени эти требования находились еще в стадии реализации или уже были выполнены к 22 июня 1941 г.

Что касается скрытой мобилизации, то войска западных приграничных военных округов получили приказ Генерального штаба Красной Армии: к июню 1941 г. достичь полной мобилизационной готовности в соответствии с новым мобилизационным планом "МП-1941 года".[19] В качестве сроков можно установить для всех частей и подразделений Западного особого военного округа 15 июня 1941 г., для Прибалтийского особого военного округа - 20 июня 1941 г. Мобилизация войск в соответствии со сроками, установленными схемой развертывания, должна была быть подготовлена "до мелочей". Генеральный штаб, видимо, хотел сделать в июне "решительный шаг вперед" и провести т